И чтобы не только об учениях, но и шалости позволять!
Но прежде, разобраться, кто ослушаться посмел. По чьей вине намедни пришлось глаза отводить да дураком себя чувствовать властителю ондолийскому!
глава 20
Моя первая ночь в Келсе миновала… миновала. Не устраивала я себе благ, и людям своим приказала кой-как лечь на ночлег. Пусть. Всё после, наперво отдохнуть. А пред тем, как опочивать, побеспокоилась о надёжности и прошла по головному крылу дворца, пробуждая камень, оживляя, делая из простого дома ведьмин. Замкнула защиту на своём же украшении, что взяла на всякий случай. Старинная золотая цепь, да подвеска выкованная неведомым мне мастером.
Теперь мой это дом, меня слушается и мне всё показывает. Замок мой ревновать не станет.
Только, когда дом я пробуждала и землю эту услыхала, что ждёт, томится без хозяйки, что вьёрнов-разбойников к порядку призвать не может, что силой плещет, а взять её — не берёт никто. Давно нога ведьмы не ступала на эту землю, али боятся сёстры мои, внимание привлечь да ответственность за этот край на себя взять. Став хозяйкой места своего, ведьма сильнее становится, сама землица ей помогает, только и за бесчинства на своей земле и страдать той ведьме, и если в княжестве своём я любую беду людскую могу коли не предупредить, так пережить помочь, то здесь… уеду я, а боль земли с собой повезу.
Обдумать надобно. Опрометчиво такие решения не принимаются. Наспех всегда успеется.
А утром подумала я, что беда случилась и пищаль прямо в комнате, где мы на полу, на вещах устроились, палит. Глаза открыла и услыхала грохот да брань с улицы.
То обстановку дворцовую привезли, прямо с утра. И весь день везли, сваливали всё в холле, потом растаскивали. Я, было поучаствовать взялась, дабы сразу несли всё по местам, да главный у них, что распоряжался, сперва взглядом меня смерил таким, что вмиг домой бечь захотелось, а потом и вовсе промолчал, так и не удостоив ответом. С Алириком тоже говорить не стал, как и с епископом.
Не хозяйка ты здесь, Эля. Гостья. Гостьей и будь, хозяин этот, видать, раз спесивый такой. Ну пусть хозяйничает, не надолго я в этом доме. Скоро к себе, там и похозяйничаю.
Таскали они, гремели часов десять к ряду. От зари, да пока солнце не стало к горизонту клониться, а после побросав всё в небрежности, пропали, как не было их. Так никому из свиты слова и не сказали.
Теперь и мы принялись за работу. Растаскивали всё до глубокой ночи, а когда уже сил не было ни на что, постели застелили и разошлись.
Файлирс прискакал один, в ночи. Кажется, только что, сквозь открытое окно я слышала гул ветра в поле, и вот уже стук копыт, открылась дверь, шорох одежды и горячее тело надо мной.
И будто скучал он за сегодня так, как и в разлуке не скучал, брал и брал своё, как если бы не верил, что вот она я — здесь, рядом.
И так доволен он был, что дворец заполнился мебелью, что спальня с кроватью большой теперь, что и не спрашивал что, да как.
А утомившись, уже глубокой ночью, когда лежал он подо мной, что сытый лев, перебирая мои волосы на своей груди, да гладя дитятко в животе, спросил:
— Люд где разместила?
— Ммм? — я даже глаз не сумела открыть.
— Обстановку привезли, да работы тьма ещё. Покои, опять же, обставить надобно.
— Завтра, небось, приедут, — я уже засыпаю, все силы меня покинули.
— Погоди. Уехали они?
— Угу.
— Эля! Толком мне объясни, — королевский глас посуровел, — рабочие, что мебель привезли, должны были остаться да обставить всё, как положено, зачем ты их отослала?
Пришлось просыпаться.
— Не отсылала я никого, — приподнялась, чтобы на него смотреть, — они приехали, принялись…
— Покажи, — перебил меня.
Я коснулась его висков и всё показала: как обозы на заре приехали, как ходили мужики по дворцу, чуть не на пол беломраморный плюя, как главный их обхамил меня, ни слова не сказав — хотела скрыть, да не сдержалась. Не чужда мне всё же обида за небрежение.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Почувствовала, что чужое сознание ещё что-то хочет. Не принуждает, просит открыться. Я пустила дальше — ночь сегодняшняя интересовала короля. Как и с кем спала. Глупый мой. Разве ж нужен мне теперь другой?
— Спи, Эля. Спи.
Сказал, и словно по команде навалился сон на меня.
Файлирс.
Король не спал. Король думал. Злился, негодовал, хотел, было вскочить и ехать в столицу, как только Эля уснула, но вспомнил то, как его женщина, с пузом наперевес, как батрачка таскала, пусть не мебель — вещи полегче. Как ко сну пошла только когда и люди её разошлись, что работать ей пришлось вровень со всеми…
И хорошо, что не вскочил. Время было ярости улечься и вспомнить.
Историю вспомнил, которую всегда любил и уважал. Вспомнил про то, что нельзя заставить смерда любить господина, но можно заставить уважать. Бояться. Эдакий язык челядь знает и понимает. Даже если челядь та — распорядитель королевского дворца, что зажрался на своей должности, раз посмел так с женщиной короля себя держать.
Элькерия.
Просыпаться не хотелось отчаянно. Тело, изнеженное периной требовало отдыха, сонный разум помнил утреннюю, быструю близость, после которой Файлирс отбыл, а я вновь в сон провалилась.
Если во дворце теперь можно жить, и даже безопасно, то сам собой возник вопрос с провиантом. Запас, что остался с пути, вчера был съеден, и, если кухню мы вчера устроили, и хладное место полно припасов, то вода для питья кончалась.
Вино, сколь не было бы оно разбавлено, я и раньше не жаловала, а нынче и вовсе — от одного лишь запаха боюсь, вывернет меня.
Вода, что благодаря магии подаётся во дворец, для питья непригодна.
В сопровождении Алирика я вышла из дворца. Был бы тут ритуальный зал, эх! Давно уже запретили церковники сердце магии в доме помещать, лишь в старинных замках и остались они. Придётся к земле идти, слушать воду.
Поданная к крыльцу карета сопровождалась вчерашним чиновником, коий, нынче, за лакея был. Услужливо, с улыбкой распахнул дверцу, а сам пластом наземь лёг.
Оторопь не только меня взяла, но и Алирика.
Дружинник взгляд мой понял, подошёл к лежащему, за плечо потрепал. Голова человека, что дно кареты разглядывала повернулась к нам:
— Заместо ступенечки я. Будьте любезны наступить и в карету сесть, — чудно, всё так же улыбаясь, объяснил свою прихоть.
Не стану я по живому человеку топтаться! То взглядом и показала.
— Приказ его величества: быть ступенькой для ваших ножек. Коли бы вы верхом двигались, я бы спину тож подставил, а коль на карете, то вот как, — объяснил он, с места не сдвинулся.
Алирик попытался убрать горемычного, а тот намертво лёг.
И как быть? Во мне ж весу, что в тёлке молодой, даже если мораль отринуть. Переломлю болезного.
“Ступай, Эля. То служба его”:
Короткий ответ Файлирса, когда я написала, что человек его двигаться мне мешает.
Долго не думала, пришлось пешком идти. А в чистом поле идти до той поры, пока рабочие, что боковые крылья отстраивают, не увидят, изрядно.
Так и шли, ветер в открытом поле чуть не сносил и меня и дружинника, и вроде, тепло оделись, но продирало, казалось до костей.
— Передохнёте, может, княгиня? Чай, устала, путь такой проделать? — спросил Алирик, который, как мог, старался от ветра меня укрыть. Только ветру, что зиму чует, человек — что тростинка.
— Опосля.
Тем хуже, что когда зашли далеко, оказалось, что зря всё — вода наружу просится лишь в одном месте окрест, где строителей барак стоит.
Придётся после, как отдохну немного, к ним идти.
А назад, я сил не рассчитала, утомилась и продрогла так, что остаток пути меня дружинник нёс на руках, так, будто и не вешу я ничего. Как подхватил, стоило мне присесть на землю, так и нёс.
