Читаем без скачивания Тень правителей - Роман Воликов

– Да я и сам к бутылочке приложится рад, – сказал художник. – Вот ведь интересное дело. Дома, в Москве, мечтал о хорошем французском вине, а здесь всё больше на водку тянет.

– Понимаю, ностальгия, – сказал Яков.

– Я так хотел посмотреть этот фильм Андрея Арсеньевича, – сказал Клебанов. – Но удивительно, нигде в Париже не нашёл.

– Я подарю вам видеокассету, – сказал Яков. – Поедемте, у меня не очень много времени.

В контору Кацмана стучаться пришлось долго, уже собрались плюнуть и зайти в другой раз. Наконец дверь открыл негр в африканском одеянии и с прической Боба Марли.

– Katzman maître à la maison ?* – спросил Яков.

– L'hôte se repose, – сказал негр. – S'il vous plaît venir une autre fois…**

– Мы ненадолго! – произнёс Яков, ловко отодвинул негра и, схватив за руку Клебанова, прошёл с ним внутрь. Они миновали просторный салон и вошли в кабинет, вход в который украшал чугунный писающий мальчик.

Кацман сидел на ковре в одних просторных семейных трусах.

– Добрейшего вам вечерочка, Марат Абрамович! – сказал Яков.

– А-а-а-а-а! – протянул Кацман и перевёл мутный взор на застывшего в изумлении Клебанова. – Ты Сиськин?

– Это художник. Из Москвы, – невозмутимо произнёс Яков. – Надо оценить его работы.

– Сиськин!!! – удовлетворённо констатировал Кацман.

– Я тебе щас харю… – взревел опомнившийся Клебанов.

Кацман в одно мгновенье вскочил на ноги, лихо перемахнул через массивный стол и сообщил оттуда как из укрытия вполне трезвым и деловым тоном:

– Спокойно! Я имел в виду, что из русских сейчас спрос только на пейзажистов девятнадцатого века, больше всех на Шишкина. Если хорошо копируете, прошу пожаловать на нашу фабрику грез.

В знак ликвидации случившегося конфуза Кацман выставил две бутылки коньяка, Клебанов неожиданно быстро опьянел и заснул, прислонившись головой к парчовой обивке кресла эпохи Людовика XVI.

– Намаялся, бедолага! – сочувственно сказал Кацман. – Сколько я таких насмотрелся. На родине, в среде развитого соцреализма они едва ли не гуру со своими авангардистскими замашками, а вырвавшись, в лучшем случае становятся ремесленниками, копирующими чужие шедевры, у таких шарлатанов как я.

– Вы – циник, Марат Абрамович! – сказал Яков.

– Искусство требует жертв! – засмеялся Кацман. – Сказал великий Караваджо, отрезав голову пьяному собутыльнику в ходе дискуссии в таверне и бросив её в корзину для объедков.

*Господин Кацман дома? (фр.)

**Хозяин отдыхает. Приходите в другой раз… (фр.)

– Я пойду, – сказал Яков. – Вы уж помогите живописцу подняться. Человек он, похоже, неплохой…

После встречи с художником было грустно. Пожалуй, неверно было бы сказать, что Яков тосковал по родному дому. Он понимал, конечно, в какую бездну горя ввергнуты отец, мать и дед, он старался отгонять от себя эти мысли. «Запрети себе об этом думать, – сказал ему Ставрогин тогда в Афинах. – Иначе изведёшься от осознания вины. Совет идиотский, но другого выхода у тебя нет».

Он иногда вспоминал Яна, думая о том, что уж чему-чему, а коммерции он научил бы сейчас профессора политэкономии в полной мере. Однажды в Танжере, гуляя по набережной, он заглянул в русскую эмигрантскую лавку, увидел книжку с показавшимся знакомым названием «Москва-Петушки», тут же прочел её и подумал, что тот чудной с Курского вокзала сослужил автору хорошую службу. Мир действительно лежал перед ним, как и предсказал Веничка в прокуренном буфете, он колесил по нему, бросая якоря в местах, о существовании которых раньше даже не подозревал.

Был ли он доволен своей жизнью? Даже если отложить в сторону вечную боль, связанную с Жемкой, он пребывал в том счастливом возрасте, когда подобными вопросами просто не задаются. Чертополох происшедших да и происходящих событий был чересчур густым и непроходимым, чтобы задумываться о причинно-следственной связи. Хотя слишком часто он ловил себя все на том же неприятном ощущении, что это не его жизнь, что это не он стоит на палубе и контролирует выгрузку ящиков с калашниковыми улыбчивым замбезийским бандитам, а на самом деле он просто рядом и подсматривает втихаря за этим космополитичным существом – Яковом Исааковичем Эстерманом.

Ставрогин был стойким прагматиком и разговаривать с ним на эту тему было бессмысленно. Афина понимала его лучше и в те несколько недель якобы наступившего исцеления, когда она возвращалась во дворец из психиатрической клиники, она утешала его как могла.

– Двойственность в ощущении мира не такая уж редкая вещь, – говорила она. – Просто большинство людей в суете и страхе борьбы за выживание не обращают на это внимания. Так что постарайся найти радость в том, что ты смотришь на себя со стороны.

В другой раз она говорила:

«То что, произошло с твоей Жемкой, не случайно. Не случайно для тебя. Это твоя путеводная звезда, а звезда недосягаема. Поэтому она с Востока, спустилась с гор, поэтому её имя переводится: я тебя люблю! Она как Харимушти, упрямая халдейская царевна, полюбившая змея, но не понятая людьми, и растерзанная за свою любовь, но подарившая перед смертью и алфавит, и земледелие, и прочие блага».

С этой Харимушти, мифической месопотамской царевны, легенду о которой сочинила сама Афина, полагавшую её первопричиной человеческой цивилизации, всегда начинался возврат Афины в иную реальность, иную для всех, кроме неё самой.

Вскоре её отвозили в психиатрическую клинику, Ставрогин впадал на несколько дней в запой, после чего соглашался на самое рискованное из деловых предложений.

Яков совсем промок. Ночные Елисейские поля были безлюдны, редкие машины проносились галопом, развозя загулявших пассажиров к их теплым постелькам.

На скамейке недалеко от потухшей витрины магазина «Louis Vuitton» сидела женщина, накрытая от дождя чем-то напоминающим кусок брезента. Яков машинально остановился и посмотрел на неё. Сверх повязки, закрывавшей лицо, смотрели чёрные стремительные глаза.

– Жемка?! – прошептал Яков.

Женщина молчала.

Яков опустился на колени, осторожно взял её за руку и заговорил: «Жемка! Чего же ты здесь сидишь… Я так тебя искал…»

Женщина вырвала руку и гневно заговорила: – إذا أنا من الجزائر، وهذا لا يعني أن عليك الإلحاح على لي. نعم، زوجي يضربني. ولكن أنا مريض، نجلس هنا قليلاً، والعودة إلى بلادهم. لدى طفلين…*

*Если я из Алжира, это не значит, что ко мне можно приставать. Да, муж меня бьёт, но я терпеливая. Я посижу здесь немного и вернусь домой. У меня двое детей… (арб.)

В Адриатике штормило. Яков, вроде бы давно привыкший к качке, чувствовал себя нехорошо. Хотя, наверное, причина лежала в бесконечной бестолковости, сопровождавшей эту поставку.

Cудно вторую неделю стояло на рейде и ожиданию не видать было конца. Ни Яков, ни члены экипажа на берег старались без особой необходимости не сходить. В Югославии, после смерти Тито быстро превращавшейся в бывшую, разгоралась гражданская война. Черногорский порт Котор, знаменитое в средневековье пиратское «гнездо», пока сохранял нейтралитет, но уже был переполнен людьми с оружием, готовыми в любую секунду пустить его в ход.

С этой поставкой было, прямо скажем, всё не так. Во-первых, Ставрогина попросили прилететь в Москву. Он вернулся злой, как собака, и за ужином пил больше обычного.

– Комуняки с цепи сорвались, – сказал он. – Не то, что Родину, мать родную готовы продать!

Яков мудро ждал разъяснений.

– В общем, мы должны перевезти в Югославию шесть контейнеров с радиоактивным веществом. Об этом меня настоятельно попросили товарищи из Комитета. Там передать неким чучмекам. Все мои попытки объяснить, что мы легальная судоходная компания и за такой фокус, если поймают, в полсекунды вычеркнут из международного регистра «Lloyd’s», понимания не нашли. «В нашем ведомстве, товарищ Ставрогин, – сказал мне их генерал. – Дважды предложение не делают». Пидор гнойный, они явно на свой карман работают, без всякой санкции правительства и политбюро.

– Может быть, отказаться?! – сказал Яков.

– Отказываться надо было до рождения, – сердито сказал Ставрогин. – Ладно, пойдём спать. Утром начнём отрабатывать операцию.

Груз приняли в нейтральных водах, в суточном переходе до Стамбула. Яков с интересом рассматривал молоденьких советских морячков, перегружавших контейнеры с небольшого военного сторожевика. Он даже хотел созорничать и сказать что-нибудь по-русски, но Ставрогин, будто догадавшись, посмотрел на него хмуро и выразительно.

– Идиоты! – кричал в кают-компании Ставрогин командиру сторожевика. – Где сопроводительные документы?

Было согласовано, что к контейнерам будут приложены документы на партию соляной кислоты.

– На этот счёт приказа не было! – хладнокровно отвечал командир.

– Пиздец! – сказал Ставрогин. – Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!