Общего мнения своих «соотечественников» о неизбежности этой войны, якобы в целях охранения своей культуры, Кэн не разделял. Он был глубоко убежден, что ни двух, ни трех, ни вообще нескольких культур нет и быть не может, а существует лишь одна культура — культура мирового, Космического Разума.
Сейчас Кэн находился в своей рабочей комнате, — лаборатории и обсерватории вместе, — недалеко от поверхности Земли.
Он только-что блестяще проверил опыт, применение которого в большом масштабе обещало изменить соотношение планет системы, их взаимную зависимость друг от друга и от общего центра — Солнца.
Благодаря открытию нового вида энергии, названной Кэном — «энергией произвольного движения», являлось возможным, независимо от расстояния, по желанию, ускорять, замедлять и вовсе останавливать бег светил, а также втягивать с сферу влияния своей системы новые миры и отталкивать в пространство тех членов системы, которые почему-либо стали опасными или просто нежелательными.
Кэн поделился своим достижением со старым другом отца, ученым космологом Эре Обрайном, работающим по соседству и давно порвавшим всякое сношение с «внешним» миром. Приглашенный присутствовать при опыте, старик Обрайн с захватывающим интересом следил за грандиозным теллурием[25].
В колоссальном прозрачном шаре из металлизованного хрусталя, где не содержалось ни одного атома воздуха, плавали с различной скоростью и по всевозможным эклиптикам сферические тела различных величин.
В центре этой прозрачной сферы помещался небольшой шарик, заключающий в себе неиссякаемый источник энергии небулия.
Плавающие внутри тела самостоятельно отыскали свои пути и двигались вокруг общего центра по некиим замкнутым кривым.
Кэн и Эре, поместившись на галлерее против теллурия, наблюдали за опытом. Перед Кэном стоял ряд небольших аппаратов, которыми он управлял при помощи кнопковых регуляторов.
— Лучи эти невидимы, метр Эре, — объяснял Кэн. — Строго говоря, это даже не лучи, это — нечто способное утилизировать ту энергию произвольного движения тел в пространстве, которая бесцельно пропадает в безвоздушных безднах. Случайно мне явилась счастливая мысль, что раз существует инерция, следовательно, существует и энергия инерции. Если основная мысль правильна, остальное приходит само собой. Собрать эту энергию воедино являлось уже делом нетрудным, и я построил для этой цели сначала ряд аппаратов в скромном размере, а затем и в большом, космическом масштабе.
Юноша мягко улыбнулся и продолжал:
— Миры мы оставим в покое, пока не пришло их время, а займемся в настоящую минуту вот этими их подобиями.
Кэн указал на хрустальный шар.
— Извольте любоваться, как «планетки» запляшут от влияния на них невидимой и даже неосязаемой силы, — неосязаемой, по крайней мере, нашими грубо воспринимающими центрами.
Кэн нажал рычаг.
Кен нажал рычаг. Массовая паника началась среди планет…
Давно налаженное движение тел в хрустальном шаре мгновенно потеряло свою закономерность. Планетки запрыгали по различным направлениям, перегоняя одна другую и сталкиваясь друг с другом.
— Это, так сказать, массовая паника, — продолжал Кэн, — но можно и по выбору. Возьмем вот этого удаленного от центра «колосса» — Вулкана. Вот он полетел с едва уловимой быстротой. Вот замедлил ход. Вот остановился неподвижно. А вот — Марс, миниатюрная копия нашего «соперника». Он движется с относительной скоростью оригинала и в той же плоскости эклиптики. Сначала изменим его эклиптику. Вы наблюдаете, метр Эре?
— Да, мой друг. И признаться — я поражен… — проговорил старый ученый, впившийся глазами в теллурий.
— Самая простая и естественная вещь. Не будем только забывать, что на «планетки» действует энергия их собственного движения, в моем же аппарате заключена лишь утилизирующая воля. Теперь замедлим движение Марса по его орбите. Ускорим это движение. Изменим наклон оси. Остановим его вращательное движение. Повернем в обратную сторону. Совершенно пригвоздим планетку к «небесному своду». Если оставить эту копию Марса в таком неподвижном положении, то, под влиянием излучающей энергии центра, как вам известно, начнется распад материи и через некоторое время шарик перестанет существовать. Все, что я только-что продемонстрировал в этом игрушечном «космосе», можно проделать и в большом масштабе, с настоящими планетами. Любое из этих действий — ускорение, замедление, а тем более остановка планеты, разумеется, грозит смертью всему там существующему. Впрочем, я не собираюсь применять свое открытие в таких неблаговидных целях. Хотелось бы только слегка, безобидно, постращать неугомонных марсиан, — весело закончил юноша.
Старый ученый застыл неподвижно, — бледный, с широко раскрытыми глазами.
— Что же вы ничего не скажете, метр Эре? Ваше мнение для меня не безразлично.
— Дитя мое… Дорогое наше дитя! Я не нахожу слов… Уяснили ли вы себе всю колоссальность вашего гениальнейшего, сверхчеловеческого открытия? Поняли ли те последствия, которые могут проистечь отсюда для всего сущего в безднах? — воскликнул ученый, с трудом преодолевая волнение.
— Прекрасно уяснил и вполне понимаю, — с улыбкой ответил Кэн. — С этим открытием я провижу переворот, равный уничтожению всех старых понятий и представлений, аннулирование всех произведенных до этого момента человеческим мозгом ценностей. Я уже не касаюсь той области человеческого безумия, которая именуется войной. Связать вместе войну и наше открытие мой мозг не решается…
Кэн как будто задумался.
— Вы правы, метр Эре. Я, разумеется, еще продумаю, насколько мои изыскания ценны для задач Верховного Разума, а то ведь нетрудно и…
Ученый, задыхаясь, вскочил и быстро выкрикнул:
— Нет, нет! Не делайте этого, божественный мальчик!..
— Отчего? Разве я не свободен в своих поступках? У меня свой мир и свои цели.
Кэн на мгновение нахмурил свой высокий лоб, но сейчас же его одухотворенное лицо осветилось свойственной ему чарующей улыбкой.
— Пройдемте-ка лучше, метр Эре, к настоящему, не игрушечному «теллурию» и подумаем вместе, нельзя ли бросить марсианам какое-нибудь безобидное, но многозначительное предостережение, в целях заставить их отказаться от своих воинственных планов.
Юноша взял старика под руку и они перешли в смежный зал. Кэн поместился перед колоссальным рефрактором, конец которого терялся в вышине.
— Что же мы предпримем, метр Эре, в наших пацифистских целях? Замедлим или ускорим слегка движение «врага»? Изменим его орбиту? Или заставим планету вертеться со скоростью волчка? Мы, разумеется, постараемся учесть возможность пагубных последствий нашего опыта, но показать неприятелю его зависимость от нас необходимо. Мы сделаем вот что…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
