Читаем без скачивания Потребитель - Майкл Джира

Она снимает ночную рубашку, стягивает покрывало и ютится между их тел. Через минуту она сплошь покрыта мухами. Она плотно укутывает шею покрывалом, прячась от ледяного воздуха и вскоре засыпает. Она чувствует, как мухи жалят ее кожу под покрывалом, будто маленькие птички, что собираются вокруг нее, пытаясь поднять ее в воздух. Она трется ногой о холодный живот своего отца и видит сон.

1986/1994

Его ребячества

Голый старик смотрит телевизор, лежа в постели. Его лицо вплотную прижато к экрану пообок кровати. Он заглядывает поверх белых пуховых холмов своей подушки в волшебный мир за стеклом. Комната освещается только телеэкраном. Кожа старика — бледно-голубая. Детали его черепа проступают под кожей, как в рентгеновских лучах. На полу возле кровати — чашка с застывшим жиром, оставшимися от готовки. Не отрывая взгляда от телевизора, он размазывает жир по своему телу, доставляя себе вялое впечатление сладострастия.

После почти бесчувственного семяизвержения он идет на кухню и берет из ящика разделочный нож, затем возвращается в спальню и ложится перед телевизором на спину. Он расслабляется, опустошая свое сознание.

Он просовывает нож под кожу правой руки, у запястья. Он осторожен, старается резать не слишком глубоко.

Через час ему удается отодрать кожу на руке до плеча. Он чувствует себя освеженным, считает, что теперь он превратился в лучшую версию самого себя. Острота боли кажется ему тщетной — он потерял способность отличать боль в/на руке от ощущений, доставляемых трением его засаленной кожи о шерстяное одеяло его постели.

Он встает и одевается. Его рука торчит из рукава майки и мажет все красным, истекая кровью на все, роняя на пол капли. Он спускается по лестнице, останавливаясь после каждого пролета, чтобы собраться с силами, оставляя маленькую красную лужицу на каждом привале.

В ярком солнечном свете он чувствует себя голым, выставленным на всеобщее обозрение. Люди смотрят на его запекающуюся кровью руку и плюют. Он вдруг ощущает себя свободным. Он думает: «Они должны мне завидовать».

Весь первый день его рука — красная и влажная, складки и волокна мышц сверкают на солнце. Но проходят дни, он бродит бесцельно по улицам города, ночью подпирая своим телом какую-нибудь стену, чтобы урвать несколько минут обалделого полусна, а на руке его тем временем образуется корка, и рука разбухает вдвое, похожая на неуклюжую дубину, свисающую с плеча.

Его глаза закатываются, выпучиваясь желтоватыми белками, подернутыми тонкой паутиной красных вен. Старик слепо бредет по улице, спотыкаясь о собственные ступни. Остается лежать там, где упал, пока кто-нибудь не подходит и, преодолевая отвращение, не помогает мерзкому старикашке подняться. Он протягивает им свою запекшуюся кровью руку. Когда они хватаются за нее, корка слазит, как поджаристая корочка запеченного животного, и в руках у них остается только засохшая полая муфта.

1986

Некоторые слабости

Я нарастил мышцы и хочу ими пользоваться. Каждое утро я просыпаюсь, становлюсь голый перед зеркалом и полчаса поигрываю ими. Когда я смотрю на себя, во мне растет желание проломить кому-нибудь голову ударом кулака. Я хочу видеть, как мой кулак проломит череп какому-нибудь козлу, а потом ом я протолкну руку вниз, сгребу в охапку внутренности и выдерну их у него из горла. Это было бы приятно. Значение имеет только то, что доставляет мне удовольствие. Я ведь нарастил мускулы, чтобы ими пользоваться. От этого мне приятно. Не вижу смысла в том, чтобы годами пахать лишь ради тупого довольства «здоровьем» или внешним видом — нет уж, я намерен порвать чью-нибудь жопу. Я удовлетворен, когда размалываю чье-нибудь табло об асфальт.

Сомневаться? Еще чего. Мне нравится причинять боль. Я таков. Меня сразу же вознаграждает то, что только что сделал.

Никаких порожняков. Чистая звериная боль, я — победитель, я — босс, я — сверху, а ты подо мной. Я никогда не позволю себе оказаться в положении того, кому больно. Я все сделаю, чтобы избежать боли. Я буду убегать, терпеть унижение (если это меньшая из двух болей), предам так называемого друга — все что угодно. Чтобы свести к минимуму возможность боли, на людях я никогда не веду себя угрожающе. Я тушуюсь. Не показываю своих мускулов. Разговариваю мягко. Не нужно производить ни на кого впечатление. Мне абсолютно безразлично, что обо мне думают. Я хочу лишь удовлетворения. И я получаю его, когда нужно. Я вызываю его, как эрекцию, ласкаю его, довожу до кульминации, а затем, когда я готов, я найду, кого поиметь. Кого уничтожить, кого сокрушить. Я изобью его, а потом отымею. Но ему не удастся «разделить» это, как какому-нибудь слизняку-мазохисту, который избавляется от своего ущербного комплекса вины перед властью. Ему придется испугаться по-честному или даже думать, что он сильный. Вот тогда это приятно. Вот тогда это приятно: когда какая-нибудь самодовольная мразь чувствует, как мой каблук выдавливает его глаз, или как ломаются его ребра от удара моего кулака, мой здоровый, блядь, молот-кулак крушит его ребра, как спички, потом мой член имеет его во все дыры, моя сперма мешается с его вонючей кровью. О да, меня заводит об этом думать. Прямо сейчас, вот в эту минуту, я дрочу. Я представляю свой член в твоем беззубом рту, прямо сейчас. Я спускаю целый галлон тебе в горло. Ты выблевываешь зеленую жижу мне на колени, а потом я убиваю тебя за эту ошибку. Я откручиваю тебе на хрен голову с твоей хилой шеи за эту ошибку. Я убиваю тебя, как жалкого цыпленка, который ты и есть, прямо там, и — разом, а потом я тебя еще выебу. Потом я съем твои скисшие мозги и вышвырну твой труп вместе с мусором. Вот теперь ты совершенен. Теперь ты делаешь то, что умеешь лучше всего: ты — мертв. Я тебя использовал. Я тебя отымел. Я стер твое лицо с этой прогорклой земли. Моя цель в жизни — мое удовольствие, и от этого мне приятно.

Меня выдоили. Язык свисает у меня изо рта. В моих пальцах нет костей. Хребет у меня в спине вяло болтается. Я чувствую, как гниение разрастается изнутри моих зубов, переходит в десны, потом расползается дальше, к мозгу. Я чую запах разложения моего мозга. Если я руками сожму с двух сторон голову, изо рта брызнет гной. Мои глаза превращаются желе. От этого мое зрение стало гораздо яснее. Стол на том конце комнаты раскрывает свой истинный образ: это наполовину корова, наполовину человек, его задница торчит среди комнаты, желтое дерьмо чавкает в дырке. Я понимаю, что смотрю в зеркало. Я встаю, иду в ванную и подтираюсь. Я воняю, как грязная корова-шлюха. Если бы мне удалось придумать способ поднимать для ходьбы ноги, я бы пошёл к кровати, где мог бы укрыться с головой и нюхать свои пальцы. В постели я — свинья. Я пускаю газы, рою но-сом, всасываю свою слюну мозгом. Слюна возвращается обратно в мой рот, принося вкус никотинового сока. Я отравил себя. Мой мозг впрыскивает мочу мне в рот. Мне приходится глотать ее, потому что слизь на моих губах высохла и плотно заклеила мне рот. Я люблю себя. Я самый близкий человек самому себе. Ничто из меня не выходит. Я остаюсь забитым наглухо. Я плотно запечатан, накрепко зашит, как глаз мертвого поросенка. Зашит накрепко, как сшиваю вместе свои пальцы, продевая иголку с ниткой в верхний слой кожи каждого пальца, превращая свои кисти в клюшки. По-том я поднимаю руки к лицу и думаю, как бы пришить их к нему. Я понимаю это (ощущаю это) как насилие, которое кто-то должен увидеть. С другой стороны, когда я смотрю на кого-нибудь или что-нибудь, я чувствую себя так, будто принимаю пищу. Я уже сыт. Я распух, кожа, в которой запечатано мое тело, раздувается в стороны, готовая лопнуть. Я похож на пузырь, наполненный кишками. Я не хочу потерять свои кишки, так что я не хочу смотреть. До сих пор мне удавалось оставаться в таком положении. Но, в конце концов, руки с лица убрать приходится. Теперь я должен открыть глаза. Потом приходится передвигать ноги и идти к кровати. По пути я присаживаюсь отдохнуть на полу, тыкая пальцем свою ногу. Я не чувствую своей ноги. Я не чувствую своего пальца. Я не знаю, что я здесь делаю.

У тебя нежная кожа. Мне нравятся внутренние стороны твоих бедер, когда я медленно провожу рукой к губам твоей пизды. Твоя щель была сухой секунду назад. Теперь она слегка влажная, не совсем мокрая, а только начинает смазываться. Она должна всосать меня, должна заставить кровь ринуться в мой член, чтобы он отвердел и захотел в тебя войти, и тогда ты сможешь украсть мою сперму. Я отказываюсь играть в эту игру. Я нежен с тобой только затем, чтобы видеть твой отклик, чтобы видеть, что ты думаешь: я — то, чем я не являюсь. Ты стонешь, как тупое животное. Ты думаешь, я очень страстный дилдо. На самом деле, я могу убить тебя прямо сейчас. Но не буду. Ведь тогда ты станешь бесполезной. Ты нужна мне. Я должен делать вид, что меня это все захватывает, что я «распутник», так что ты, в свою очередь, поведешь себя именно так, как я этого хочу. Я стою над нами, наблюдая, как наши дебильные тела жмутся друг к другу, яростно трутся друг о друга, и каждый из нас думает, что одурачил другого. Я хотел бы плеснуть бензином на эту потеющую кучу, поджечь ее и смотреть, как мы кричим в немой муке, охваченные огнем. Меня тошнит.