Читаем без скачивания Опера доктора Дулиттла - Хью Лофтинг

Однажды он пошел в загон, где стояли лошади. Там были всякие лошади: вороные, гнедые, белые, скаковые лошади, рысаки, тяжеловозы и маленькие пони. Возле пони стоял мальчуган лет пяти, он сосал леденец и упрашивал отца:

— Купи! Купи мне пони!

Отец отвечал ему:

— Будь благоразумным, Джонни. Пони — не кошка и не собака. Нам негде его держать.

Но мальчуган упрямо повторял:

— Купи пони! Он хорошенький. Если нельзя этого, купи другого, поменьше, величиной с кошку.

— Но таких маленьких пони не бывает, — терпеливо объяснял отец.

— Почему не бывает? — уже чуть не плакал мальчуган.

Доктору стало жалко мальчишку, и он сказал:

— Бывают такие маленькие пони, бывают. Сейчас я расскажу тебе одну историю. Как-то много лет тому назад я путешествовал и попал в Бирму. Там я узнал, что в горах растет особый сорт риса. Если кормить этим рисом детенышей животных, то они почти не растут. Я набрал несколько мешков этого риса и взялся за опыты с пони. В конце концов мне удалось получить маленькую лошадку, настолько маленькую, что она помещалась в шляпе. Это было очень умное, смышленое существо, но ужасно несчастное. Все хотели его погладить и приласкать и едва не дотаскали до смерти. А в один прекрасный день собака приняла пони за кролика, схватила его и бросилась бежать. Мне пришлось долго гнаться за ней, пока я не отнял мою крохотную лошадку. Даже ястребы и те питались ухватить ее когтями и унести к себе в гнездо. Вот тут-то я и понял, как жестоко поступил с пони, сделав его таким маленьким. Будь он нормального роста, ни птицы, ни собаки не посмели бы на пего напасть. В конце концов я подарил своего карманного пони местному королю — тот обожал всяческие диковинки.

Мальчуган смотрел на доктора Дулиттла и думал. Наконец он сказал:

— Ладно. Пусть пони будут своего роста.

Джон Дулиттл вошел дальше. Отец мальчугана пробормотал ему вслед: «Барон Мюнхгаузен». Но он был не прав, доктор рассказал мальчугану чистую правду.

Директор выставки не прогадал, когда пригласил к себе Джона Дулиттла. Доктор доказывал всем желающим, как просто и хорошо работают его поилки, продавал самые разнообразные лекарства для животных. Среди лекарств была и мазь для лошадей, продуманная Брауном. Правда, ветеринары презрительно поглядывали на доктора и чуть ли не открыто называли его мошенником. Но к доктору Дулиттлу, прямо па выставку, потянулись больные звери. На глазах у всех доктор давал микстуры птицам, рвал больные зубы коровам, брал в лубки сломанные лапы и крылья, летал собак, телят в овец. И что самое удивительное — все животные выздоравливали. Пришлось ветеринарам смириться и прикусить язык, а самые умные из них не отходили от доктора ни па шаг, присматривались и учились лечить животных по-настоящему.

Глава 5. Как разделить деньги…

Неделя шла за неделей. Каждый вечер на сцене театра «Регент» шла птичья опера. Как ни странно, поток зрителей ничуть не уменьшался. Все так же змеилась очередь в кассу, все так же зрители заполняли зал до отказа, все так же газеты спорили о том, кто такой доктор Дулиттл: гений или мошенник. Никогда ни один спектакль в Лондоне не пользовался такой популярностью.

После того как состоялось сотое представление оперы и «Пантомимы из Паддлеби», доктор Дулиттл по такому торжественному случаю дал обед. Все было так же красиво и замечательно, как и на банкете в честь премьеры птичьей оперы. Хотя все же была и кое-какая разница.

Во-первых, Джон Дулиттл облачился не в свой старый фрачишко с заплатой на спине, а в новенький с иголочки, сшитый у лучшего лондонского портного фрак. Правда, надевая его, доктор ворчал:

— Терпеть не могу новые вещи. По-моему, старый был лучше и намного удобнее.

— Не волнуйтесь, господин доктор, — успокоила его Крякки, — у вас и новый так быстро истреплется, что через месяц станет ничуть не лучше старого.

Изменилась и госпожа Магг. Теперь она щеголяла в жемчужном ожерелье, а у ее Мэтьюза в булавке на галстуке сверкал бриллиант.

Во-вторых, циркачей стало намного меньше. И не потому, что доктор отвернулся от старых друзей, с кем делил кров и хлеб в трудные времена, а потому, что многие из них уже заработали достаточно, чтобы не испытывать нужды в старости, и бросили нелегкую свою работу.

Сбылась мечта силача Геракла — он возвратился в свой маленький домик на берегу моря и стал выращивать розы. Братья Пинто тоже оставили цирк. Вслед за ними ушел и Генри Крокетт, владелец кукольного театра. Правда, Тобби не захотел уходить с хозяином, уж больно ему нравилось в веселой семье доктора Дулиттла. Генри Крокетт посокрушался, но не стал настаивать и уехал один, без собаки.

Люди очень любят произносить речи, тем более не торжественных обедах. Вот и на обеде по случаю сотого представления птичьей оперы встал клоун Хоуп и сказал;

— Сегодня был последний день, когда я выступал перед публикой. Мне горько расставаться с моими друзьями, особенно с доктором Дулиттлом, — при этих словах все захлопали в ладоши, — но пора и мне бросить цирк и уйти на покой. Я всю жизнь мечтал собрать денег и поехать в дальние края, посмотреть мир. Теперь моя мечта сбывается. Мой пес, Скок, хочет остаться в цирке с доктором Дулиттлом. Что же, наверное, так будет лучше. Значит, и вы, глядя на него, будете вспоминать меня.

Не отказал себе в удовольствии произнести речь и Мэтьюз Магг. Он говорил долго, но на этот раз Теодора его не прерывала, а даже наоборот — она внимательно слушала и согласно кивала головой: уж больно красивые слова он научился произносить. Там были «замыслы», «мечты», «грандиозные планы» и «деятельность». От таких слов у Теодоры сладко заходилось сердце.

Джон Дулиттл слушал Мэтьюза Магга вполуха. Ему было грустно оттого, что артисты уходили из цирка, но в то же время он радовался за своих друзей — они наконец-то могли делать то, чего им больше всего хотелось. Он сам уже третий месяц сидел вместе со своими зверями в Лондоне, незаметно прошла зима, в парке на деревьях появились первые зеленые листочки. Ему вспомнился старый дом в Паддлеби, одичавший за его отсутствие, и ему тоже захотелось распроститься с бродячей цирковой жизнью. Дело оставалось за главным — заработать денег, чтобы расплатиться с долгами. Ох уж эти деньги! Они не помогают, а мешают людям делать то, что им по душе.

В тот день Теодора записала в своем дневнике: «Прощание клоуна Хоупа и Скока было очень трогательным. У меня прямо сердце разрывалось». С тех пор как у нее завелись деньги, она пристрастилась к чтению чувствительных книг и полюбила такого рода душераздирающие выражения. Но прощание пса и клоуна и в самом деле было трогательным. Пес скулил и вилял хвостом, Хоуп гладил его, обнимал и утирал слезы…

Именно в эту минуту Скок понял, что такое сомнения и как они могут мучить. Он давно привык к своему хозяину, полюбил его и хотел уйти с ним, но в то же время был не в силах расстаться с доктором Дулиттлом и его веселой звериной семьей. Но быть сразу в двух местах — штука невозможная.

— Господин доктор, — сказал Хоуп Джону Дулиттлу, — я каждую неделю буду писать письма, а вы уж, пожалуйста, читайте их вслух по-собачьи Скоку.

Он еще раз погладил Скока и ушел.

Поздно вечером О’Скалли, Тобби и Скок улеглись на своих тюфяках в коридоре около спальни доктора. О’Скалли и Тобби уже задремали, когда все еще терзаемый сомнениями Скок снова заскулил:

— Что же я наделал! Не должен был я покидать его. Где же моя хваленая собачья преданность? Ведь он был мне хорошим хозяином, даже очень хорошим, а я предал его. Как мог я оставить его после стольких лет дружбы?

— Выбрось ты все это из головы! — сердито проворчал Тобби. — Ну что ты терзаешь себя? Это люди выдумали собачью преданность. К чему укорять себя? Ты честно работал на сцене и зарабатывал себе на хлеб, а иногда — и хозяину. Публика чаще смеялась твоим, а не его выходкам. Теперь он бросил цирк, потому что у него в кармане завелись денежки, часть из которых по праву принадлежит тебе. Ну да ладно, мы с тобой и без денег не пропадем, но если тебе больше хочется остаться с доктором, а ему — путешествовать по дальним странам, то это ваше личное дело. И каждый из вас волен делать то, что ему вздумается.

— Так-то оно так, — согласился Скок, но тут же возразил: — И все же мне не следовало его бросать.

— Ты сначала разберись, кто кого бросил! — пролаял Тобби. — Мой хозяин, Генри Крокетт, тоже был неплохим человеком, а я предпочел остаться с доктором Дулиттлом и не чувствую за собой никакой вины. В конце концов у нас всего лишь одна жизнь. И хотя это собачья жизнь, она принадлежит нам.

И Тобби и О’Скалли пришлось немало потрудиться, прежде чем они сумели уговорить Скока отбросить прочь все сомнения.