10. О САТАНИЗМЕ
Мяло не решилась на серьезный разговор даже по самому больному для рёриховцев вопросу – вопросу о сатанизме. Для меня сатанизм – это вполне четкий термин. Я не считаю сатанизмом атеизм, язычество, даже антихристианство типа ницшеанского или ленинского. Чтобы быть сатанистом, человек должен быть религиозным. Он должен признавать религиозную серьезность Библии. Он должен пользоваться Библией, предлагая свои истолкования ключевым библейским сюжетам. Но при этом сатанист оправдывает действия именно сатаны-Люцифера. Сатанизм есть там, где есть апология люциферова бунта и апология первородного греха.
Есть это в текстах Блаватской и Е. Рёрих? – Да. “Разъясним этот вопрос раз и навсегда: тот, на кого священство всех догматических религий, преимущественно христианских, указывает как на Сатану, врага Бога, в действительности является высочайшим божественным Духом — Оккультною Мудростию на Земле — которая естественно антагонистична каждой земной, преходящей иллюзии, включая и догматичные или церковные религии”[359]. “Естественно рассматривать Сатану, Змия в Книге Бытия как истинного создателя и благодетеля, Отца Духовного Человечества”[360]. “Люцифер есть божественный и земной свет, “святой Дух” и “Сатана”,.. есть Карма Человечества”[361]. “Теперь Сатана будет явлен в сокровенном Учении как аллегория Добра и Жертвы, как Бог Мудрости”[362]. “Змей - величайший Свет в нашем плане”[363]. Теософы заявили, что вообще нет другого Бога, кроме Люцифера - “Именно сатана является Богом нашей планеты и единым Богом, и это без всякого аллегорического намека на его злобность и развращенность. Ибо он един с Логосом”[364]. “Дьявол не есть “Бог этого периода”, ибо это есть Божество всех веков и периодов с момента появления человека на Земле”[365].
Рёрих тут поскрытнее. Решительно оправдывая сатану в сцене первородного греха, Е. Рёрих порой ставила “внешние щиты”: нет, нет, это позднее Люцифер стал плохим…
Я же показал, что сатанистские высказывания присутствуют в текстах Блаватской и - в меньшей степени - Рёрихов (которые все равно настойчиво направляют своих учеников именно к Блаватской)[366]. Я показал, что эти суждения довольно логичны и в рамках неогностической богословской схемы, исповедуемой теософами, и в рамках пантеистической философии, проповедуемой ими[367].
И что в ответ? Приведенные мною тексты не дезавуированы. Им не дана иная, не-сатанинская интерпретация. Воспроизведенная мною логика сползания теософов к сатанизму не оспорена. Напротив - помимо и до всякой дискуссии мне ставят условия: “Серьезная полемика возможна лишь при безусловном и официальном снятии жупела сатанизма, который продолжают пугать неискушенную в тонкостях подобных ситуаций общественность ретивые поборники православного самосознания”[368].
Ну, во-первых, “самосознание” тут не причем. Не себя я сознаю сатанистом, а в теософии слышу сатанинские мотивы.
Во-вторых, никаких особых “тонкостей” тут нет – по заверению Блаватской этот вопрос разрешен “раз и навсегда”.
В третьих – что же это за дискуссия, условием которой ставится заведомое согласие с оппонентами?
В-четвертых, как раз после этого заявления о невозможности дискуссии она начинается и идет все последующие двести с лишком страниц…
Вообще-то – это родовое свойство ветеранов контактов с “космическим разумом”: с логикой у них обычно отношения затрудненные. В начале статьи они могут, например, сказать: “В этой статье вы не найдете обилия цитат из Евангелия, Живой Этики и трудов Рёрихов. Эти книги говорят сами за себя и не нуждаются в комментариях”.[369] Позиция вроде бы однозначна: не надо комментировать Евангелие. Но пролистываем лишь одну страничку все той же статьи – и вдруг слышим крик души: “Имеем ли мы право интересоваться, для чего мы живем на земле и как устроен этот мир, и нам нужно дословно принять библейские утверждения, подчас иносказательные и заключающие в себе немало символов?”[370]. Да подождите, родная, это же именно Вы сами только что сказали, что истолковывать Писание нельзя, а теперь жалуетесь, что Вам кто-то другой мешает заниматься его толкованием!
И сколько же раз мои попытки спокойно и рассудительно заговорить с рёриховками обрывались криками: “надо сердцем верить!!!”
Слава Богу, хоть Ксения Мяло не кричит о том, “душа Огня (Агни) просит” и что надо сердцем прочувствовать правоту Агни Йоги… Она пробует рассуждать и даже полемизировать. Но – по частностям, все больше про политику, а не по сути философских и религиозных расхождений.
Из 20 пунктов расхождения между христианством и теософией Мяло откликнулась лишь на два: вопрос о вере первых христиан в переселение душ и на вопрос о теософском сатанизме. Отклик есть. А вот серьезного разговора – и тут не получилось.
11. ЕСТЬ ЛИ ЧТО ДОБРОЕ НА ЗАПАДЕ?
Впрочем, в книге Мяло есть страницы, с которыми я согласен. Это как раз те страницы, на которых градус ее негодования по поводу моей книги наиболее высок.
Мяло совершенно справедливо пишет, что Свет Христов принесен для всех людей, и что христиане должны разнести его по все уголкам вселенной, что не может быть такой культуры, к представителям которой не нужно было бы нести Евангелие, и что проповедь христианства всегда должна быть “инкультурирована”, всегда должна быть соотнесена с тем опытом, который есть у собеседника и вестись на понятном ему языке...
С этим я не спорю, напротив, и сам постоянно призываю к тому же и поступаю так же. Вот только делаю я это пологичнее, чем Ксения Мяло. Вопреки своим же собственным декларациям о всечеловеческой открытости Евангелия, она, похоже, считает, что это не вполне так. Настаивая на том, что христианство на Востоке должно быть возвещаемо путем диалога с традиционными восточными ценностями, она отчего-то раздражается, когда речь идет о диалоге христианства с миром западной культуры.
Убегать от исследования мира новейшей западной культуры (как бы много проблем она ни ставила и как бы много грязи и угроз она порой ни несла) и диалога с ней неумно именно с миссионерской точки зрения. Люди, огромное количество людей, причем наших соотечественников и современников, живут именно в этой системе ценностей. Да, с ней надо полемизировать. Но как Отцы древней Церкви, полемизируя с язычеством, обнажали реальное разнообразие и даже противоречия в наследии греко-римской мудрости, и с помощью одних языческих авторитетов, наиболее близких к христианским позициям, обличали заблуждения других язычников, так надо действовать и в современном мире. И я не вижу ничего дурного в том, чтобы использовать авторитет, скажем, Бродского для полемики с мировоззрением, например, Фрейда. Тем более я не могу признать обоснованными обвинения в том, что я ссылаюсь на классических христианских западноевропейских авторов (в т.ч. и на Честертона) для защиты христианства от наползающего язычества и бездумия.
Люди новейшей западной культуры живут не только в США, но и в России, сидят за партами наших школ и университетов. И если к индусам Мяло призывает обращаться, ссылаясь при случае на индийские “Веды”, то отчего же она так возмущается тем, что при разговоре с русскими ребятами, живущими в мире Голливуда, я порой обращаюсь к анализу голливудской же продукции?
Мяло приветствует “широту” и “готовность адаптировать уклад и образ жизни "язычников"”, которые привели к тому, что мы празднуем “Рождество в день Непобедимого Митры, а Преображение - в день древнего праздника изобилия плодов” и призывает так же решительно использовать “"язык" древней Индии”, не смотря на нее “сумрачным недоверчивым взглядом” (с. 112). Но почему же тогда в этой заботе о дальних индусах она забывает о ближних к нам наших соотечественниках, говорящих на языке современности?
Почему Мяло разрешает для проповеди христианства пользоваться средствами восточной культуры, а использование для той же цели средств культуры западной (например - Интернета)[374] – вызывает у нее брезгливость?
Не менее странно и то, что журналистка, благоговеющая перед язычником Ганди, обвиняет меня в симпатии к христианину Честертону.
Моя позиция – это позиция славянофилов: Хомякова, Киреевского, Самарина. Для них Запад – “страна святых чудес”[375]. Поразительно, но и Ксения Мяло в своей интернетовской автобиографии говорит почти теми же словами: “После 40 [лет]… Возвращение к русской поэзии Золотого века. Открытие для себя святоотеческой литературы: без "Добротолюбия" своей духовной жизни не представляю. В новом качестве вернулась никогда не оставлявшая меня любовь к "священным камням Европы", а смутное еще с детства влечение к тайне символов раннего Средневековья, наконец, нашло некоторое удовлетворение в книге Р. Генона "Символы священной науки"”[376].
