— И, в общем, если я узнаю, что кто-нибудь из вас хоть словечко сказал, я… я, в общем, в долгу не останусь. — Он похлопал ладонью по рукоятке ножа под рубахой. — Ясно?
— Ясно, — чуть слышно ответила Матильда, а Демьян, Зураб и Русико лишь молча кивнули.
Леша оглянул лужайку.
— Теперь, значит, так: как бы отсюда уйти, чтобы на тех парней не нарваться? Я видел, там два милиционера прохаживались перед этой… перед собачьей площадкой.
Матильда шагнула к Леше. Опять ей выдалась руководящая роль.
— Леша, я знаю, как пройти! — сказала она вдохновенно и обвела сияющими глазами остальных. — Пойдемте, граждане! Я вас кружной дорогой проведу, и мы… мы будем в полной безопасности.
Она пошла с поляны на тропинку, ведущую к озеру, и с торжеством почувствовала, что все — и младшие, и сам Тараскин — молча последовали за ней.
Вышли к небольшому озеру, берега которого производили впечатление какого-то заколдованного царства. Рыболовы сидели почти неподвижно вдоль берегов примерно в метре друг от друга, уставившись на поплавки, а если кто-нибудь подымал удочку, чтобы сменить наживку, то делал это совершенно бесшумно, как на экране телевизора, у которого выключили звук.
Миновав озеро, Матильда свернула на такую глухую и узкую тропинку, что идти по ней пришлось гуськом, часто нагибаясь, чтобы не наткнуться лицом на ветку. Тропинка пересекла несколько довольно широких аллеек и наконец вывела ребят на асфальтированную автомобильную дорогу. Словом, обратный путь занял раза в три больше времени, чем дорога к памятной всем лужайке. Во дворе дома номер восемнадцать все приостановились, прежде чем разойтись по своим квартирам.
— Во красота-то! — пробормотала Нюра, поглядывая то на Мишу, то на Тараскина.
Синяк между скулой и глазом у Леши успел созреть до темно-фиолетового, нос его распух, и над верхней губой засохла размазанная кровь. Нос у Миши тоже распух, но тут обошлось без крови. Зато у него была рассечена губа, а лицо было украшено не одним, а несколькими синяками, впрочем, не такими яркими, как у Леши. Пока ребята любовались на двух героев, к ним подошла пожилая коренастая женщина с большим плоским лицом, ее звали Фаина Дормидонтовна. Это она отвела в домоуправление Мишу, когда тот разбил фонарь. Она остановилась и тоже стала разглядывать Тараскина с Огурцовым.
— Это надо же так разукрасить друг друга! — сказала она. — Ну вот признайтесь мне откровенно: подрались-то вы из-за пустяка?
Это замечание взбесило Мишу.
— Знаете что? — сказал он негромко, но проникновенно. — Идите-ка вы отсюда!
Фаина Дормидонтовна сделала шаг назад, словно для того, чтобы лучше рассмотреть Огурцова.
— Это с кем же ты так разговариваешь, милый мой?! Ты все-таки должен помнить, что я тебе в бабушки гожусь.
Тут и Нюра обозлилась.
— Да хоть в прабабушки! — воскликнула она. — Ну чего вы вяжетесь, когда ничего не понимаете!
Теперь Фаина Дормидонтовна посмотрела на Нюру, как бы стараясь ее запомнить.
— Ну-ну! Разговаривать с вами, я вижу, бесполезно.
Она зашагала дальше, а Леша снова обратился к младшим, похлопав по рукоятке ножа под рубашкой.
— Ну, так вы помните, что надо помалкивать?
Те молча кивнули. Тараскин сказал «пока!» остальным ребятам и ушел к себе. Ушли и Оля с Мишей. Во дворе остались Красилины, Григошвили и Матильда с Демьяном. Нюра спросила:
— Ну, так с чего эта заваруха-то началась? Кто видел?
Матильда пожала плечами:
— Так ведь это Ольга всю кашу заварила.
— Ольга?
— Ну да. Один из трех ребят пошутить хотел, сказал: «Давай потанцуем», а она его раз — и сшибла с ног.
— А потом Мишка подскочил к нему и как врежет! — добавил Демьян.
— Ага. А потом и сам Тараскин вмешался, — закончила Матильда.
— Ясно! Пошли, Федор! — сказала Нюра и кивнула ребятам: — До завтра.
Однако домой Красилины не торопились. Они подошли к своему подъезду и сели на скамейку возле него.
— Да-а! — вздохнул Федя. — Тут народ!
— Народец! — согласилась Нюра.
— Мамке с отцом, пожалуй, не стоит говорить, — помолчав, сказал Федя.
— Не стоит, конечно. Только зря расстраивать.
— Нюр!.. Ну, вот если этот псих ко мне опять придерется… Как мне на этот раз… ну… реагировать?
— Сама об этом думаю. Если ты его легонько пхнешь, он за нож схватится, а если посильней стукнешь — тебе же и отвечать придется.
— Не придется, если в порядке самообороны.
— Не придется, если он при ноже будет. А если без ножа, как тогда он на тебя наскочил? Что ж, тебе опять истуканом стоять?
— Вот то-то и оно!
Нюра помолчала, уставившись в пространство перед собой.
— Тут еще вот какая досада: ты на лужайке того длинного пхнул — и он завалился. А кто это увидел? Только я да Огурцов. Остальные все на психа смотрели с его ножом. Так что силу твою, считай, никто не заметил. — Нюра повернулась всем корпусом к брату и несколько секунд смотрела на него. — Федьк! Ведь вот где твое основное несчастье: у тебя вид ну до того добродушный… Как глянут на тебя, так сразу поймут: на тебе хоть воду вози. А такие люди, Федька, успехом не пользуются. Ты глянь, ты вон по своей крале сохнешь, а она на тебя — ноль внимания, она все к этому Тараскину вяжется, уж как вяжется — смотреть стыдно!
Федя промолчал, только засопел. Он и сам заметил, что прекрасная, как ангел небесный, неравнодушна к Тараскину. А Нюра продолжала:
— Нет, Федька, я, конечно, понимаю, что тебе своего лица не переделать: как был телок, так телком и останешься. Но чтобы к тебе никакой Тараскин приставать не посмел, ты должен всем показать: я, мол, на вид смирный человек, но уж если я остервенюсь, я ужас что смогу понаделать. Может, тогда и Ольга тебя зауважает.
— Ну а чего мне сделать-то, чтобы все в ужас пришли? — уныло спросил Федя.
— Над этим подумать надо. Серьезно надо подумать, — ответила Нюра и встала со скамьи. — Идем!
Когда украшенного синяком Лешу увидела бабушка и спросила, что произошло, он ответил небрежно, с легким раздражением:
— Ну, подрался. Ну что тут такого?!
Антонина Егоровна поджала губы, молча ушла в кухню и только оттуда сухо сказала:
— Ужин будет готов минут через двадцать.
Леша потихоньку снял нож и положил его на прежнее место. Хватит! Больше он никогда не нацепит эту штуковину!
За ужином, а потом в постели Тараскина мучил один вопрос: заметили или не заметили ребята, что он просто с перепугу выхватил нож? Заметили или нет, как он отчаянно струсил? Судя по их дальнейшему поведению, не заметили: слишком серьезно все смотрели на него.
Примерно такие же размышления мучили Олю Закатову. Она бесстрашно и легко швырнула наземь голопузого, зная, что ей опасность не грозит, что за спиной у нее Тараскин, Огурцов, а чуть подальше и Красилины. Но вот закипела настоящая драка, Олиным защитникам пришлось туго, а она? Она и думать забыла о каких-то там приемах… Стояла и разинув рот смотрела, как Тараскин отбивается от двоих, как Огурцова молотит долговязый. Что теперь думают о ней те же Тараскин и Огурцов, да и все остальные?
Вдруг Оля вспомнила Тараскина с ножом, вспомнила его лицо и подумала, что он ведь вполне был готов ударить этим ножом голопузого. Оля так ясно представила себе такую картину, что замотала головой, стараясь отделаться от нее. И тут новая мысль поразила Закатову. Но ведь Тараскин однажды уже так поступил, ударил Тамару ножом, воткнул железку в живое человеческое тело! Что же тут, в сущности, романтичного? Каким бездушным, каким нравственно тупым надо быть, чтобы сделать такое!
И Оля почувствовала, что ей уже не хочется завоевывать сердце Тараскина, что она теперь просто побаивается его.
Но вести себя по-прежнему ей придется. Чтобы не быть этой самой… белой вороной.
У Миши все обошлось спокойно. Увидев его физиономию, родители спросили, что это значит, и он ответил:
— Гуляли в парке, к нам пристали какие-то, ну и подрались.
— У меня подозрение есть, что вы первыми начали, — сказал Спартак Лукьянович.
— Да оставь ты ребенка со своими подозрениями! — оборвала его Таисия Павловна. — Не понимаешь, что ли, в каком мы районе живем!
Спартак Лукьянович не стал спорить. Сегодня передавали футбольный матч по телевидению, и он хотел поскорей поужинать.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Прошло несколько дней. Под вечер в субботу в небольшом помещении домоуправления собралось довольно много народа. За столом управдома, как в президиуме, сидели трое: управдом Мария Даниловна, участковый уполномоченный Иван Спиридонович и Фаина Дормидонтовна. На стульях вдоль стены и за бухгалтерским столом расположились дедушка Оли (ее мама по субботам работала), супруги Красилины, Спартак Лукьянович Огурцов, Георгий Самсонович Григошвили, Антонина Егоровна Тараскина и мама Демьяна, Евгения Дмитриевна Водовозова. Участковый и Фаина Дормидонтовна перебирали какие-то бумаги, все остальные сидели неподвижно и молча. Но вот Мария Даниловна поднялась.
