Читаем без скачивания Тайна серебряной вазы - Елена Басманова

– Скажите, отец Амвросий, – поинтересовался Пановский как бы вскользь, возвращаясь к большому столу, – а принимаете ли вы в дар иконы?

– Принимаем, если кто-то приносит в дар. Вот, как, например, образ святого Николая в дорогой ризе, – он указал перстом в правый угол, – его пожертвовал еще к освящению нашей часовни купец Полежаев.

– Имеются ли и другие?

– Да, в часовне есть несколько, правда, все они очень скромные, от небогатых людей в дар получены.

Пановский с сомнением искоса глянул на иеромонаха, опершегося ладонью о столешницу, – неужели устал? А с виду очень, очень крепкий. Может, недуг какой точит, ведь и святые отцы земным испытаниям подвержены и болезням. Или не случайно побледнел Амвросий?

– Отец Амвросий, – голос Пановского стал вкрадчивым, – а каким образом вы проверяете, не краденая ли подаренная икона?

Иеромонах закашлялся, согнувшись и почти отвернувшись от гостей. Потом справился с приступом, выпрямился и ответил, глядя «Эрямо в глаза Пановскому: ,, – Каждая икона сама о себе все говорит До последнего слова, скрыть ничего не может.

Перед краденой иконой и свечи гаснут. Ее долго отмаливать надо.

– Простите, отец, если я вас невольно обидел, – Пановский пытался говорить как можно дружелюбнее. – Мы отняли у вас много времени. Благословите нас, грешных.

Иеромонах перекрестил Пановского и его агента:

– Ступайте с миром, да хранит вас Бог.

Пановский и агент поклонились иеромонаху и вышли за дверь. Там их уже поджидал монах, который и привел их сюда. Он проводил гостей во двор, где подручный шефа сверхсекретного бюро давно все выяснил у послушника и теперь стоял у ворот, поглядывая с нетерпением на улицу.

Выйдя из подворья, Пановский остановился и с удовольствием втянул в себя свежий морозный воздух. Только здесь, на улице, Пановский понял, как тревожил его во время беседы устоявшийся густой запах ладана, елея, воска в келье иеромонаха. Оба его агента закурили.

– Заходил ли кто-нибудь на подворье? – взглянул острыми серыми глазками Пановский на промерзнувшего агента.

– Никак нет, – ответил тот и просительно добавил: – Не заглянуть ли нам в трактирчик – страсть как согреться изнутри хочется, околел от холода.

– А что этот детина с колуном тебе интересного рассказал? – не обращая внимания на просьбу своего подчиненного, продолжал допрашивать Пановский.

– Ничего не знает, говорит, никого не помнит. Дурачком прикидывается. А может, и впрямь не до подворья ему еще. Все норовил мне про свою зазнобу рассказывать, за другого пошла, а он с горя сюда подался.

– Ладно, хватит брехать, – оборвал его шеф. – Идите загляните в трактир. Но не надолго. Потом один останется здесь – приглядывать за посетителями подворья, другой отправится на извозный двор Макарова, на Васильевском. Надо побеседовать с извозчиком номер 2126. Выяснить, где живет барышня, которую он вчера от особняка князя Ордынского отвозил домой. Все.

Он кликнул проезжавшего извозчика, вскочил в коляску и вскоре уже ехал по Невскому проспекту, шумному, многолюдному, живущему своей обычной жизнью, не знающему, какая катастрофа ждет его и все государство российское, если он, Пановский, не найдет того, что ищет. А ведь сегодня он должен послать шифрованный доклад Государю в Крым. Как ему доложить, что дело, сначала так удачно двигавшееся, давшее блестящие результаты за несколько месяцев работы, вдруг застопорилось, завертелось на месте – не сдвинуть, не прихлопнуть?

Все, буквально все ниточки ускользают из рук, как только пытаешься за них ухватиться. Вот и этот иеромонах Амвросий с подворья Благозерского монастыря. Не то странно, что он явно что-то недоговаривал, был явно настороже. А странно, что он даже не поинтересовался полномочиями гостя, не спросил его, Пановского, имени. Что это – монашеское смирение или слишком хорошая осведомленность?

Глава 14

– Итак, мои милые барышни, – профессор Муромцев закончил завтрак, – надеюсь, ваша поездка в Академию художеств будет приятной. Брунгильда, доченька, мне нравится твоя настойчивость в овладении музыкальной техникой, но, пожалуй, сегодня тебе стоит уделить внимание выезду. Художники – люди зоркие, чувствительные. Вдруг кто-нибудь захочет написать твой портрет?

Брунгильда покраснела, уловив иронию в голосе отца.

– Николай Николаевич, не смущай девочку, – защитила дочь Елизавета Викентьевна, она и сама бы не возражала иметь хорошие живописные портреты дочерей.

– Барышни, – добродушно поддразнивал их профессор, – там будет самая разношерстная публика. Аккуратнее с любезниками, не вздумайте принимать в подарок новых говорящих попугаев, а если не сможете устоять, проверьте, пожалуйста, его лингвистические способности заранее. – И уже серьезно продолжил: – Вечером, друзья мои, поедем в гости. Дмитрий Иванович Менделеев пригласил. Давно я не был у него дома – с тех пор, как он ушел из университета и поселился на Кадетской линии. Но теперь он уже там не квартирует.

– Дмитрий Иванович возглавляет сейчас Палату мер и весов, – пояснила дочерям Елизавета Викентьевна, – и при ней же и живет, на Забалканском. Там мы еще и не были. Надеюсь, Менделеевы уютно устроились.

– Я помню Дмитрия Ивановича с детства, когда мне было лет пять-шесть, – Мура с удовольствием поддержала новую тему разговора. – Лохматый, седой, древний, даже странно думать, что он потом поднимался на аэростате во время солнечного затмения, собирался плыть к Северному полюсу. Теперь он, наверное, совсем старый, – задумчиво прибавила Мура.

– О полете на аэростате, да и о планах, связанных с Северным полюсом, много писали в газетах! А о многом и не писали. – Николай Николаевич отложил салфетку, слегка отодвинулся от стола, откинулся на спинку стула. – Например, о том, как наши чиновники из военного ведомства не смогли сохранить секрет изобретенного им бездымного пороха. Надеюсь, что не смогли благодаря своей глупости, а не продали умышленно иностранцам. Теперь мы, Россия, вынуждены покупать этот самый порох у них, на западе. Сколько гениальных русских изобретений бездарно пропадает! Дмитрий Иванович рассказывал, что калужский изобретатель Циолковский, конструктор дирижабля, работает над идеей полета в мировое космическое пространство. Сказка!

Профессор пересел в кресло и развернул «Санкт-Петербургские ведомости».

Девочки Муромцевы продолжали допивать чай, а Елизавета Викентьевна рассказывала о том, как Менделеев, защищая студентов, в знак протеста подал в отставку. На своей прощальной лекции он читал заключительную главу курса неорганической химии, но говорил и о роли науки в жизни общества, и о ее связи с промышленностью, и о значении техники для индустриализации страны...

– Ученики Дмитрия Ивановича, бывавшие потом в нашем доме, – воодушевленно продолжала Елизавета Викентьевна, – запомнили эту лекцию. Он говорил, что истина не спрятана от людей, она среди нас, во всем мире рассеяна. Ее везде искать можно: и в химии, и в математике, и в языкознании. Наука, говорил Менделеев, бесконечна...

– Ах ты, черт! – вдруг вскрикнул Николай Николаевич, тряхнув газетой. – Да что же это, в конце концов?

– Что, папочка? – Мура подбежала к отцу и присела на пол рядом с креслом. – Что там пишут?

– Ничего хорошего. – Профессор резко встал, сложил газету. Следом поднялась и Мура. – В полицейской хронике напечатано сообщение – из особняка князя Ордынского похищена икона.

– Богоматерь с младенцем? – испуганно выдохнула Мура.

– А ты откуда знаешь? – прищурился Николай Николаевич.

– Я просто наугад сказала, – смутилась Мура, – случайно...

Профессор пристально посмотрел на дочь, прятавшую глаза, но решил, что она все еще чувствует себя виноватой из-за противного попугая.

– Да, по поводу попугая, – вспомнил профессор. – Чем вы его кормите? Лучше всего попросить Глашу сходить на птичий рынок – пусть купит, что там требуется, да хорошенько разузнает, чем эту экзотику потчуют. Надеюсь, в моем присутствии он каркать не будет...

Николай Николаевич приобнял Муру за плечи, поцеловал ее в волосы, потом нежно поцеловал в щеку Брунгильду и Елизавету Викентьевну и вышел из гостиной.

Мура в задумчивости опустилась в кресло, в котором только что сидел отец. Она вспомнила таинственную икону, странный звук сползающего вниз изображения и открывшуюся за ним странную картину. Она не говорила об этом ни сестре, ни отцу – никому. Не сказала и о том, что, кажется, именно там, в кабинете князя, она обронила свою перчатку. Боже! Неужели полиция ее нашла?

Мура схватила газету и стала судорожно перебирать страницы, ища глазами сообщение.

Мать и сестра с удивлением смотрели на нее – наконец Мура прочитала заметку и, облегченно вздохнув, сложила газету.

– Мурочка, тебя что-то тревожит? – осторожно спросила Елизавета Викентьевна.