размазала мне его по лицу. Это в отчем доме меня и задержало.
Сначала меня отмывали, потом принесли чистую рубаху. Некоторое время отняла еще истерика Маргариты. Уцепившись за дверную ручку, она объявила, что не выпустит меня, пока я не попрошу у нее прощения. Сил отрывать ее от ручки у меня уже не было. Да не было и возможности: родители встали на защиту младшего ребенка.
Отец-молодец. Мать-перемать. Сестричка-истеричка. Нику они уже ненавидели. Я ненавидел их.
Приехав на Пушкинскую, я понял, что опоздал. Ни Ники, ни ее вещей в квартире не было.
* * *
Занимаясь Дневником Чагина, я почувствовал, что события его жизни могут войти в резонанс с моими. Вот-вот войдут. Происходившее с Исидором бросало трагический отблеск и на мою жизнь. Но допустимо ведь рассматривать дело и наоборот. Может быть, как раз нынешний уход Ники что-то разрушил в тогдашнем мире Исидора. Всё происходило ведь в одном и том же пространстве. Порыв ветра залетел в квартиру сегодняшнюю, но обрушился на нее тогдашнюю — образца 1964 года.
Эти дни состоят из сплошных потерь. Главная, конечно, Ника: она не вернулась. Пока. Пока, повторяю я мысленно, потому что надеюсь на ее возвращение. Я знаю случаи, когда потерянное в море кольцо выбрасывало прибоем. Кто знает: может быть, непредсказуемые волны, управляющие ее жизнью, вновь прибьют ее ко мне.
Другая потеря — Дневник Чагина. Полиция установила, что кто-то проник в квартиру с крыши, взломав окно. Взял только Дневник. Кто? И зачем? Два этих вопроса были заданы мне полицией. Эти же вопросы задал полиции я. Пообещал, что, если она ответит на один из них, я отвечу на второй.
Я опустошен.
Утешает, по крайней мере, то, что я успел прочесть Дневник до конца. Последние страницы — самые, пожалуй, грустные. Что ж, скажу вкратце и о них.
Возвращаясь домой после ареста Вельского, Исидор с Верой по ее просьбе зашли в Елисеевский гастроном. Купили бутылку водки. Молча шли по Невскому. На углу Пушкинской Вера остановилась и сказала:
— Вот, мы идем домой…
Помолчав, добавила:
— А Вельский — он не будет ночевать дома… Почему ты молчишь?
— Не будет.
Вера вздохнула, и они пошли дальше. Так же безмолвно поднялись в квартиру. Не произнеся ни слова, Вера собрала на стол. Выпили без тоста. Еще раз выпили. И тут Верины уста отворились. Она стала рассказывать про Вельского, с которым познакомилась еще на первом курсе университета.
В Центральной библиотеке она заказала иностранную книгу — ничего особенного, что-то о Толстом. Спустя небольшое время к ней подошел человек, державший бланк ее заказа. Это был Георгий Николаевич. Он спросил, действительно ли ей важна эта книга. Конечно, важна — иначе зачем бы она ее заказывала? Вера вела себя очень эмоционально — сама не знает, почему. Вельский кивнул и попросил ее следовать за ним.
Они пришли в знаменитый спецхран. Надписи такой на двери не было — висела табличка с номером комнаты: 321. Вера запомнила этот номер благодаря последовательности цифр. Была в ней какая-то безысходность: следующей цифрой оказывался бы, понятно, ноль.
Время от времени Вера навещала Вельского в спецхране. Теперь она заказывала книги, которые ей были не очень-то и нужны. Впрочем, ее заказы были вполне естественны, потому что Вера училась на германской филологии. После очередного похода в спецхран она спрашивала себя — не влюбилась ли она в Вельского? Ответом всякий раз было: нет, не влюбилась.
Ей нравилось, как Вельский, словно фокусник, доставал из шкафа очередную книгу, как сдувал с нее несуществующую пыль и галантно клал перед Верой. Был в этом какой-то особый библиотечный шик. Едва ли не удаль — в тех, разумеется, пределах, в каких она способна проявиться в библиотеке.
Позднее, когда они познакомились ближе, Вера удивлялась бесстрашию Вельского. Тайно он приносил ей фотокопии книг, от одного названия которых становилось не по себе.
— И то, как он сегодня скулил… Это было хуже пытки. Человека просто не стало. — Вера выбила из пачки папиросу и закурила. — Ты понимаешь? Человек разрушился. Распался… Зато Альбертик, которого я всегда считала балаболом, оказался настоящим героем. Как проявляет людей опасность!
Она внимательно посмотрела на Исидора.
— У тебя такой несчастный вид… Это ведь не упрек тебе. Если бы тебя допрашивали так же, как Альбертика, ты, может быть, тоже так отвечал. Отвечал бы?
— Нет.
— Жаль. Тогда хотя бы не делай такую кислую мину, когда я говорю о нем. Но… — Вера выпила еще одну стопку, и Исидор понял, что она уже не совсем трезва. — Но я тебя не виню.
Исидор молча кивнул.
— Ты не виноват! — почти крикнула Вера.
— Я виноват.
Она опять вздохнула.
— Я тоже виновата. Все мы виноваты… Да что с тобой?
Исидора в буквальном смысле трясло. Он пытался успокоиться тем, что никто ничего не узнает.
Неожиданно для себя произнес без выражения:
— Это я им всё рассказал.
Вера еще не понимала.
— Что — всё?
— Всё, что было на заседаниях кружка.
Она с силой потушила в пепельнице папиросу. Минуты две сидела, ничего не говоря. За окном проехала машина. Исидор запрокинул голову, чтобы не дать скатиться слезам. Через мгновение уже чувствовал их на щеках. Он закрыл лицо руками.
— Они тебя заставили это сделать?
— Нет.
Он не отнимал рук от лица. Слышал, как она встала и надела пальто. Хлопнула дверь. Не было даже короткого прощай.
* * *
Дальнейшие записи напоминают эпилог. Дневник, который мыслился пожизненным спутником, неожиданно оборвался. Если бы не короткие завершающие фразы, можно было бы подумать, что оборвалась жизнь. В каком-то смысле она для Чагина действительно оборвалась.
Несколько дней он еще метался между отчаянием и надеждой. Отчаяние вызывала непоправимость ошибки, а надежда — он и сам не знал, с чем она была связана. Может быть, с добротой Веры. С тем, что она скажет: это была всего лишь ошибка. Хотя… Даже если и сказала бы, сам он произошедшее как ошибку не рассматривал.
Вера не стала с ним говорить. Она не дала ему ни единого шанса на оправдание. Самым ужасным для Исидора было то, что оправдываться ему было нечем. Несколько раз он ждал ее у факультета после занятий, но она намеренно выходила с кем-то — так, чтобы пройти мимо него, не останавливаясь.
Однажды на улице он встретил Вериных родителей. Мельников дружески хлопнул Чагина по плечу и спросил, отчего тот давно не заходит.
— Поссорились? — он заговорщически подмигнул Исидору.
— А давайте устроим примирение, — сказала Верина мать. — Приходите к
