ей некомфортно. Будто в девчонке рычаг смущения врубили на максимум. Когда адреналин и восторг спадает, Мина начинает закрываться.
И мне такое не нравится. Веду девушку на диван, видя, как зажимается. Наливаю виски в стаканы, помню, что Мине нужно лишь немного колы. Так, перевести алкоголь и испортить сладким вкусом. Но мне нравится выбор напитка.
Моего любимого напитка.
Большую часть жизни, прожив в Италии, я пил вино. Я должен был любить его, если хотел называться сыном Мафиоцци. Династия виноделов, с огромными виноградниками и праздником во время сбора урожая.
Меня обучали винному искусству, тренировали лучшие сомелье страны, вырабатывая идеальный вкус. Ирония была в том, что я ненавидел вино. А любил плебейский виски, как его называла бабуля Летиция, да и вся семья в целом.
Мина же хлестала виски с колой, где газировки было два грамма, как лёгкий аперитив. Я бы решил, что она захотела напиться от страха этой ночи, вот только уже всё произошло. А в начале вечера она была абсолютно трезвой.
– Спасибо, - она сжимает бокал, не сводя с меня взгляда.
Поджала под себя ногу и натягивает край халата, стараясь скрыться. Усердно стремиться смотреть мне в глаза, но украдкой то и дело опускается ниже пояса, смущаясь.
Я обмотол полотенце вокруг бёдер, решив не смущать девушку сильнее. В любом случае, у меня есть другие способы в арсенале заставить её краснеть, помимо обычной наготы.
– Итак, - я присел возле неё, закидывая руку на спинку дивана. – Ты ведь не надеешься опять проболтать всю ночь?
Позволил ей раз, зная, чего она хочет добиться. Но больше так не поступлю. У нас, пока что, сделка лишь на семь ночей. И терять ни одну из них не хочется.
Мина из тех тихих и скромных девочек, которые в постели оказываются дьяволицами. Нужно лишь подобрать правильный подход и убрать эту напускную застенчивость.
– А был шанс? – едва заметно улыбается, облокачиваясь на спинку дивана. – Могу я попросить? В следующие ночи… Можешь заранее предупреждать? У меня ведь тоже могут быть планы.
– Я – все твои планы, пока не прошло семь ночей. Никаких других встреч, ты меня поняла?
Потому что я собственник, и такая красота должна принадлежать мне. Пока раскрываю, наслаждаюсь, пробую её эмоции и наслаждение. А кто-то другой придёт на всё готовое? Хер там.
– Я о работе, - опускает взгляд, дёргает край халата. – О встречах с подругами. Я не смогу каждый раз врать, чтобы не всплыла сделка.
– Официальным письмом с уведомлением? За месяц? – двигаюсь к ней, накрываю внутреннюю сторону бедра. – Моя секретарша позвонит твоей, договорятся.
– Я поняла.
– Вряд ли. За пару часов подойдёт?
– Спасибо.
Видимо, Мина ожидала полного отказа. Теперь же расправляет плечи и будто часть её мыслей улетает прочь. Отвлекаю девчонку разговорами, с наслаждением отмечая, что идёт на контакт. Рассказывает о своей мастерской, не обращает внимания, как моя ладонь ползёт всё выше.
– Так почему?
– Почему что? – она хмурится и между бровей появляется морщинка.
– Почему двадцатитрёхлетняя девственница решила обменять свой первый раз на защиту подруги?
– Ничего другого у меня нет, - Мина наклоняется, закрываясь от меня локонами, как барьером. Качает головой и горько усмехается. – Ну, ничего стоящего для тебя. А я не могла позволить поступить так с моей подругой. Пустить её…
Опять проглатывает окончание фразы. То ли слишком невинная даже для грубых словечек, либо что-то ещё скрывается за этой скромностью. Может, нежелание верить, что так могли поступить с дорогим ей человеком.
– Знаешь, не всегда даже семья стоит самопожертвования. Ты уверена, что подруга того стоит?
– Даже если нет, если Лана завтра меня предаст – я не жалею. Не могу жалеть, потому что уже ничего не изменишь. И она беременна, Эрик. Я должна была помочь.
Блядь, беременная? Это меняло многое. Нет, не меняло. Мне нужно было заставить Смирнова бояться, и я бы пошел на всё ради этого. Даже не так ради мести самому мужчине, как чтобы остальные продолжали бояться. Почему никто об этом не сказал и не разузнал? Мина, видно, замечает мой вопросительный взгляд:
– Там месяц или полтора беременности. Она даже не уверена, что хочет этого ребёнка.
– Тогда я совсем не понимаю, - нет, я понимал идею защиты близких, взращённый на ценностях крепкой семьи, но её мотивы были непонятными. Настолько переживать из-за подруг, которые всегда предают?
Мне всегда были интересны мотивы той или иной девушки, которая решала пойти на такое. Каждый из нас шёл на какие-то вещи, которые не хотел, не допускал даже мысли о них. Но скрипел зубами и делал то, на что раньше плевался.
Мне приходилось ломать людей и нравилось наблюдать, как медленно трещит их уверенность, принципы и амбиции. Как злость в их глазах сменялась неизбежностью и принятием. Они дрожали, люто ненавидели, но признавали поражение и опускались, пробивали своё дно.
Некоторые ломались легко, с глухим скрипом, сразу прогибаясь под властной рукой. Кто-то долго гнулся, пытаясь выстоять, договориться, а после ломался резко, внезапно, перейдя невидимую границу. Но третьи, кто отчётливо боролся, пытался уколоть в ответ, отказывался принимать поражение, они ломались с оглушительным хрустом, опьяняя душу победой.
Мину ломать не хотелось. И жгло нутро от желания всё-таки сломать, проверить выдержку и стойкость чумной девчонки. Интересно было узнать к какой категории принадлежала она. Нет, такая быстро не сломается. Она либо будет гнуться и подстраиваться, торговаться и вести переговоры. Либо начнёт бороться, если я зайду дальше её нарисованных границ.
– Так почему ты за неё заступилась?
– Это личное.
Блядь, Мина только сильнее распаляет желание во мне. Желание трахать её, словно не трахался давным-давно. Желание дивить, ломать, выворачивать наизнанку, чтобы приструнить.
Подставься, Мина, прогнись и дай мне желанное. Не распаляй ещё больше то, что я с трудом сдерживаю.
– Мио, кажется, ты всё ещё не поняла. Ты отвечаешь
