Проснулась Софья в сумерки. В доме было тихо, только шумели деревья за окном да хлопала где-то непривязанная ставня. Хотелось есть, видеть людей, тетку. Девушка встала, отворила дверь и увидела перед собой Агафью со свечой в руке.
- Кушать извольте идти, - и опять улыбка сладкая, как сотейный мед.
Тетка к ужину не вышла.
- Боли у них головные, - ответила Агафья на расспросы девушки.
- Передай барыне, что видеть ее хочу. - Голос Софьи прозвучал резко, и горничная обиженно поджала губы.
- Им это известно.
Стеариновые свечи в парных подсвечниках освещали часть стола. Агафья незаметно, вежливо, молчаливо приносила кушанья в богатой посуде.
По знакомому пути Агафья проконвоировала девушку в ее комнату.
- Почивайте...
- Я и так спала полдня, - обиженно воскликнула Софья, но горничная уже исчезла.
"Хоть бы в сад проводили или дом показали. Не бродить же мне одной в темноте! В монастыре сейчас вечернюю поют, - вспомнила вдруг Софья с грустью брошенную обитель. - Жила бы я у них покойно и тихо, если б не вздумали распоряжаться моей судьбой".
Она выглянула в окно. Темнота... Скоро луна взойдет. Где сейчас Аннушка? Рано посылать ей весточку. Да и с кем?
Софья свернулась калачиком на лежанке, и видение, предвестник сна, возникло перед глазами. Будто сидят они с Аннушкой на плоту, опустив ноги в воду, и река несет их быстрым течением. Аннушка сняла платок с головы и стала совсем на себя не похожа, вроде бы она и вроде кто-то совсем другой. Только улыбка осталась прежней. И так хорошо плыть...
Вдруг "щелк" - звук, неприятный и резкий, как ружейная осечка, прогнал сон. Аннушка, река, плот - все пропало, и Софья села, прислушалась.
Что это было? Во сне? Нет... Девушка бросилась к двери - так и есть, это ключ лязгнул в замке. Она заперта.
На следующее утро Агафья, сердобольно закатывая глаза, сообщила Софье, что головные боли продолжают мучить несчастную Пелагею Дмитриевну и вряд ли пройдут до вечера.
- Значит, я и сегодня не увижу тетку?
- Выходит, так.
- Ладно, -Софья решительно поджала губы. -Тогда я в город пойду прогуляться.
- И я с вами, - с готовностью согласилась Агафья. - Юной девице одной гулять не пристало.
- Почему же?
- Лапушка моя, да ведь обидеть может всякий! - И усмехнулась как-то нехорошо, нечисто.
И опять длинная дорога под караулом в столовую, и нигде ни человека, ни голоса. Софья не нашла ничего лучшего, как в виде протеста сказаться больной, но Агафья приняла это известие с облегчением и радостью, которую даже не пыталась скрыть. Принесла в комнату обед, стала предлагать лечебные снадобья. Руки покошачьи ласково гладили волосы, щупали лоб: "И впрямь жар, лапушка. Горите вся, барышня! "
Девушке казалось, что никого и никогда она не ненавидела так, как эту сладкую краснощекую женщину. Ей хотелось броситься на Агафью, дернуть за гродетуровую юбку, сорвать с головы повойник, зубами вцепиться в толстый загривок. Прибежит же кто-то спасать эту жирную клушу, когда она заверещит на весь дом! Или этот дом пуст?
Но это потом. Сейчас надо ждать и притворяться. Помни, ты пленница. Ты пришла к своей заступнице, а она посадила тебя в клетку с узорной решеткой и мягкой подстилкой, а сторожить приставила - ласковую змею. Но зачем?
Матушка не любила рассказывать о своей старшей сестре. За всю их монастырскую жизнь тетка ни разу не дала о себе знать даже письмом. Видно, неспроста...
Еще раз... все с самого начала. Тетка Пелагея верит, что я племянница? Да, верит. А коли не веришь, думаешь, что я самозванка какая-то - выгони! Может, она меня испытывает? Проверить хочешь - так проверь в разговоре. А если я мешаю ей чем-то, так отдай сестрам...
У Софьи похолодело внутри и сердце трепыхнулось болезненно, вот оно, вот правда - тетка хочет вернуть ее в монастырь.
-13
Пелагея Дмитриевна Ворсокова еще в невестах заслужила звонкую кличку "тигрица". Была она хороша собой, приданым обладала немалым, и много охотников бы нашлось до ее руки, если б не кичливый, бешеный нрав. Уж младшая сестра ребенка ждет, а она все
в девках.
- Если хочешь мужа найти, надо быть более ручной, - увещевали ее родственники.
Муж наконец сыскался, покладистый, добрый, любитель псовой охоты и разных редкостей: греческих и этрусских ваз, мозаик и иноземных картин. В ту пору собирательство было еще редкостью среди русских дворян, и Ворсокова считали человеком странным. Пять лет прожила Пелагея Дмитриевна, рассматривая драгоценные вазы, Геркулесов и Диан, а потом, похоронив чудака мужа, уехала в опустевший к тому времени родительский дом и зажила там барыней.
От несчастного ли брака и несбывшихся надежд или от кипучей страсти, заложенной в ней самой природой, но жила она, словно вымещая на людях свои капризы и злобу. То веселится, на балах танцует и книжки читает, то станет грозная, строптивая, всех тиранит и держит в страхе. Не только собственные люди, но и уважаемые, именитые граждане в такие минуты ходили перед ней по струнке.
Больше всего доставалось крепостным. Под сердитую руку жалости она не знала. Секла людей больно и часто, и случалось, что не вставали они после плетей.
А то. словно за руку себя схватит - станет богомольной, начнет поститься и жить затворницей.
Однажды в морозный вечер за невинную шалость заперли по ее приказу двух девочек на чердаке. Барский гнев отошел, но из-за дурного своего характера она забыла про девочек, и те замерзли во сне.
Вид обнявшихся детских трупов так ужаснул Пелагею Дмитриевну, что она разорвала на себе кружевное белье и облачилась во власяницу. Начала морить себя голодом, босая бегала по снегу и все молилась, плакалась богу. Стала щедрой к бедным и нищим, и в городе поговаривали, что раздаст она скоро свое имущество и примет иноческий сан.
Лицо ее потемнело, на теле появились красные стигмы* и струпья. "Святая... - шептали городские юродивые, - в миру приняла великий ангельский образ! "
Как-то за молитвой Пелагея Дмитриевна обнаружила, что во власянице завелись черви. Брезгливо икнув, она содрала с себя черные одежды и тут же сожгла их вместе с кишащей червями власяницей. Отпарилась в бане, оттерла стигмы мазями и опять стала носить бархат, читать книги и сечь людей.
Второй приступ неистового благочестия пришел к Пелагее Дмитриевне после сообщения о смерти сестры. Мать Софьи преставилась перед Пасхой в конце Страстной недели, в которую Христос страдал на кресте, и это показалось Пелагее Дмитриевне знаком всевышнего.
- Виновата, господи, не была добра и сострадательна к сестре, жаловалась она богу, - прости меня, горемычную...
Она услала весь штат прислуги, кареты, сундуки с одеждой и книгами в деревню, подальше, чтоб не было соблазна, и забыла мир
* Стигмы - пятна на теле верующего, которые появляются сами собой, как подобие ран Христа.
дольний ради мира горнего. Четьи-Минеи опять заменили ей французские романы.
Разъезжая по богомольям и жертвуя на монастыри и церкви, побывала она и в Вознесенской обители, но встретиться с племянницей не пожелала. Игуменья мать Леонидия остерегалась говорить о постриге, больно молода Софья, но тетушка сама коснулась щекотливого вопроса.
- В одежде иноческой она мне милее будет, - сказала она со вздохом. - Поторопитесь с этим.
То, что была в принудительном постриге большая корысть служительниц божьих, в чьих сундуках золото и драгоценности, принадлежавшие Софье, перепутались с монастырскими, не волновало Пелагею Дмитриевну.
- Господи, воззвах тебе, услыши меня, - пела она покаянные стихи и приносила юную родственницу со всем богатством ее, как искупительную жертву, к престолу творца.
За три дня до того, как переступила порог ее дома беглая племянница, к Пелагее Дмитриевне явились четыре монахини. Разговор был краток, и во всем согласилась хозяйка дома с неожиданными гостями.
- Кроме вашего дома, Софье бежать некуда, - говорили монахини.
- Так-то оно так. Да ведь Софья с мужчиной бежала. А что если они ко мне уже венчанными явятся?
- Софью бес попутал, но девушка она чистая. Без вашего благословения она под венец не пойдет, - заверили монашки.
- Коли верны ваши предположения и придет ко мне Софья, то пусть поживет неделю в моем дому, - высказала Пелагея Дмитриевна свое единственное желание.
И когда предсказания сестер во всем оправдались и перед ней предстала племянница, она выслушала ее внимательно и в ту же ночь незаметно отбыла в свою загородную усадьбу, боясь растревожить себе сердце тяжелой сценой, которая неминуемо должна была произойти через семь дней.
-14
На следующий день Софья попросила Агафью истопить баню.
- Да ведь мылись уже с дороги, - упрекнула та.
- Бок. застудила, может, отпарю, - процедила сквозь зубы девушка.
Летняя баня находилась в самой гуще сада. Рядом с банькой стояли бревенчатые сараи, конюшни без лошадей, какие-то пустующие подсобные помещения.
