Читаем без скачивания Партизанские встречи - Вен. Андреев

В других комнатах стояли голые топчаны и стол, на котором лежало несколько номеров зачитанной партизанской газеты, и лишь в последней находились четыре настоящие железные кровати, застеленные чистым бельем. Между ними помещался стол, покрытый белой крестьянской скатертью. В этой комнате находилось командование соединения.

Из больших окон открывался замечательный вид на реку и на её противоположный крутой берег, вдоль которого вилась почти непрерывная цепочка населенных пунктов. Отсюда, из окна дома лесничества, правый берег реки напоминал предгорье, с его узкими долинами и косыми зелеными селениями.

«Где же собственно штаб?» — хотелось мне спросить товарищей, но они ещё спали. По старой привычке, я встал раньше всех — ещё не было и шести часов.

Одевшись, я вышел из дома. Утро было хмурое. Сильный ветер с яростью гнал темные тучи, бросал в лицо песок с берега и волновал реку.

В городе, километрах в шести от нас, ухала артиллерия. Это давал о себе знать вражеский гарнизон. Каждый день по три-четыре раза враг обстреливал село, где держал оборону один из наших отрядов. В тот день неприятель начал обстрел раньше обычного. Хмурое утро, видимо, действовало фашистам на нервы.

Я сделал несколько шагов по берегу, сгибаясь под натиском ветра. На поляне за домом паслось стадо — десятка полтора-два коров и овец. Скотина прижималась к опушке леса в поисках затишья. С той стороны, где паслось стадо, доносилась песня. Она то затихала, то с порывом ветра возрастала с новой силой. Детский тенорок протяжно выводил знакомую мелодию. Преодолевая ветер, я направился на голос. Вскоре из-за кустарника показалась шапка, потом детские плечи в желтой шубе. Хрупкий паренек, покачиваясь в ритм песенки, выводил на известный мотив «Уходили комсомольцы» незнакомые слова. Я прислушался. Не замечая меня, паренек пел:

К нам фашист в село ворвался,

Думал волю отобрать.

Пионеры — хлопцы гордые –

Собралися все в отряд.

Собрались, вооружились.

Кто гранатой, кто ружьем,

И сказали своим мамам:

«Мы с победою придем».

Пионеру мать сказала:

«Бей врага, сынок, крепчей,

Бей за родину, за тату,

И за маму тоже бей…»

— Нет, не хорошо, — оборвал парень свою песню. — Тут надо, чтобы и за Родину, и за Сталина…

Я понял, что мальчик силится сложить песню, что он пытается на знакомый мотив подобрать слова, самые простые, понятные каждому детскому сердцу. Подгоняя новые слова под знакомую мелодию, он стремился в каждое слово вложить все свои чувства, все свои мысли, все свои желания.

— Здорово, пионер, — сказал я, подходя к пареньку.

Мальчик обернулся и неторопливо встал, расправляя полы своего старого полушубка. Молча оглядывая меня, он взял на ремень винтовку. Я заметил немецкое оружие.

— Что же ты молчишь? Здравствуй.

— А что мне говорить-то? Здравствуйте.

Мальчик старался произносить слова важным басом, от звонкого тенорка ничего не осталось.

— Где ты такую песню выучил? — спросил я снова.

— Где! В школе…

— А слова?

— Слова сам складываю, — с сознанием своего авторского достоинства сказал паренек. — А вы кто такой?

— В штабе работаю. Вчера приехал.

— Вы — полковник?

— А ты откуда знаешь?

— А вас тут ждали.

Что-то в этом щупленьком пареньке было такое, что подмывало на разговор. То ли смешным и милым казалось его достоинство, с которым он держался передо мной, то ли сочетание тяжелого оружия и рваного полушубка с хрупким детским тельцем, то ли его хитрые прищуренные глаза.

— Как тебя зовут? — спросил я,

— Меня? Иван.

— Ванюша, значит?

— Нет, Иван, — настойчиво произнес малыш, — Иван Кузьмич, — добавил он с важностью.

— Вон как, Иван Кузьмич? Ну, что ж, Иван Кузьмич, садись. На земле ветер слабее.

Я прилег на молодую весеннюю траву. Иван Кузьмич опустился на колени, прислонив к правому плечу винтовку. Теперь, когда Иван Кузьмич стоял на коленях, немецкая винтовка была выше своего хозяина почти втрое. Серые глаза свои Иван Кузьмич уже не щурил, но продолжал прощупывать меня взглядом. Я достал табак.

— Куришь? — спросил я паренька.

— Нет…

— Хорошо делаешь…

— Думаете, мал? Нет. Не в том дело, — продолжал мальчик. — Толька Сенченков вон ещё меньше меня, а курит… Баловство… Не в том дело, что мал…

Видно было, что Ивану Кузьмичу хотелось подчеркнуть свою добропорядочность и здравомыслие человека, знающего цену хорошим и дурным поступкам. Он становился словоохотливее.

— А сколько тебе лет, Иван Кузьмич? — спросил я, засматриваясь в его круглое лицо.

— Двенадцать. Тринадцатый пошел.

— Двенадцать? — переспросил я, не скрывая своего удивления. — А что же ты ростом вроде маловат?

На вид Ивану Кузьмичу можно было дать не более десяти лет.

— А кто его знает, — Иван Кузьмич с сожалением вздохнул. — Может, ещё подрасту. — И, думая о своём, он говорил: — Какой уж есть… А был бы я теперь большой, так совсем другое дело было бы…

— Какое же было бы дело? — спросил я.

— А такое, что я давно стал бы командиром, заимел бы свой отряд.

Кузьмич сдвинул набекрень шапку, подтянул потуже ремень, хотел ещё что-то важное сказать, но, видимо, раздумал. Он опять поправил шапку и принялся усердно протирать рукавом полушубка винтовку.

— В песне ты пел — пионеры в отряд собрались. Это не твой отряд? — спросил я.

— Это другой вопрос, это в песне…

— А на деле? Духу нехватает?

— Что вы?.. — почти вскрикнул Иван Кузьмич. Моя шутка обидела его. Он с жаром стал доказывать, что он не трус, и товарищи его смелые, и что пионеры есть во всех отрядах.

— У нас три, — говорил он, пригибая короткие пальцы к загрубевшей крохотной ладони, — у Котовского — пять, в отряде Калинина — два, у Чапаева — три… Тридцать пионеров наберется. Не разрешают вот только, — добавил он с сожалением.

Мальчик замолчал и перевел взгляд на стадо.

— Хочется тебе командиром быть? — спросил я, улыбаясь.

— А кому не хочется, — ответил он безучастно. — Каждому хочется, да не всякий годится в командиры.

— Но ты, по-моему, годишься, — попытался я польстить пареньку и чуть не испортил этим беседу.

Иван Кузьмич презрительно посмотрел на меня и собрался уходить. Я еле успел схватить его за рукав полушубка и усадил на место.

— Подожди, ты не сердись, Кузьмич. В командиры мы тебя не выбираем, и отряда пионерского нет. Мы просто беседуем, разговариваем о том, о сём. Зачем же нам ссориться?

— Беседовать — это одно, а пустяки болтать я не люблю. Вы простите, может, это обидно вам будет, но я не люблю попусту разговаривать.

Я понял, к своему великому огорчению, что моя снисходительность неуместна, оскорбительна для него. Иван и в самом деле хотел быть взрослым.

— Хорошо, Кузьмич, попусту разговаривать не будем, договорились. Но ответь мне на один вопрос.

Мальчик насторожился.

— Допустим, есть такой отряд — пионерский или комсомольский, безразлично. Как бы ты его назвал? Имя ему какое присвоил бы?

— Имя? — переспросил Иван и, не задумываясь, сказал: — Павла Корчагина.

— Корчагина? — спросил я, сделав вид, что впервые услыхал такое имя. — Это кто же такой?

— Не знаете? Корчагина Павла не знаете? — удивился мальчик. — «Как закалялась сталь» читали?

— Читал, — признался я.

— Ну?..

— Ах, да-да, Павка, Корчагин Павка…

— Нет, Павел, — перебил меня Кузьмич и настойчиво произнес, — Павел Корчагин.

Я решил не спорить с Кузьмичом и спросил его о товарищах.

— А они что делают, пионеры, тоже коров пасут?

Я думал, что Иван Кузьмич обидится пуще прежнего, но мой вопрос его ничуть не возмутил. Совершенно спокойно он ответил, что, действительно, многие пасут отрядный скот и что это дело такой же важности, что и немцев бить. Тут же, впрочем, он добавил:

— Когда надо — мы скот пасем, а в другой раз ещё кое-что делаем…

Я стал упрашивать Кузьмича рассказать о том, что они ещё делают в отрядах, но ему, видимо, не хотелось об этом говорить.

— Эй, Маркиза, не ходи туда, дура-а-а! — закричал он вдруг на черную корову, которая мирно паслась на опушке. Провортго вскочив, он вскинул винтовку на ремень и побежал к корове.

Я смотрел вслед Ивану Кузьмичу и размышлял: «Дитя войны! В огне жестокой борьбы ты начинаешь самостоятельное существование, суровую школу придется тебе пройти…» Я подумал о его родителях. Где они? С кем мальчик пришел в отряд?

Несколько дней спустя мне рассказали историю Ивана Кузьмича. Жизнь этого мальчика отличалась от жизни других детей прежде всего тем, что он был круглым сиротой. Ещё в 1937 году, когда Ивану не было и семи лет, он потерял отца. Отца его, председателя колхоза, из-за угла убили враги народа. Мать не смогла перенести горя, тяжело заболела и вскоре умерла.