Узнать местонахождение противника было почти невозможно. Скрываясь в пещерах и за валунами высоко в горах, повстанцы вступали в бой только тогда, когда преимущество было на их стороне. Часто, используя украденные или захваченные в бою советские гранатометы, они издалека уничтожали советскую технику и личный состав. Снайперы целились или в голову, убивая человека на месте, или ранили в ноги, чтобы таким образом затруднить движение всего отряда. По мере того, как первые недели конфликта превращались в месяцы, постоянный страх становился неотъемлемой частью жизни советских солдат. Иногда этот первобытный гнетущий страх быть убитым или раненым заслонял собой все. Отчаянный ответный огонь из гранатометов и тяжелой артиллерии был малоэффективен, потому что советские войска редко знали, где находятся афганцы.
Но еще хуже было то, что солдаты практически не знали, с кем они воюют. И не только потому, что бойцов сопротивления было почти невозможно отличить от обыкновенных местных жителей. Во время одной беседы командира мотострелкового батальона, в котором служил Поляков, с афганским губернатором провинции о положении на его территории, выяснилось, что афганец самолично получал дань с двух из «его» селений. Это потрясло Полякова. До сих пор он думал, что находится в этой стране, чтобы помочь ее крестьянам и рабочим, а не коррумпированным капиталистическим политикам, которые берут деньги с сельских бедняков. Эта упрощенная, на первый взгляд, идеология, только запутывала и разочаровывала серьезных офицеров, подобных Полякову, которые быстро растеряли свой идеализм.
Из-за неспособности нейтрализовать моджахедов, войска направляли свою огневую мощь против гражданских жителей. Подчиненные Полякова, как и другие советские солдаты, научились осторожности. Теперь они начинали осмотр окруженных грязной стеной кишлаков с того, что забрасывали их гранатами. Вот свидетельство одного десантника о боях в Кунарской долине. Его взвод был обстрелян со стороны сельского дома, в котором скрывались гражданские жители. Солдаты взорвали дверь гранатами, после чего афганцы бросились бежать из дома в разные стороны. В толпе были старики, женщины и дети, но также и сами боевики. Десантники устроили афганцам бойню. «Среди тех, кто выбегал из двери, был старик, который попытался убежать, — вспоминал солдат. — Мой друг выстрелил ему по ногам. Старик подскочил в страхе и спрятался за кустарником. Мой друг навел прицел прямо на кусты и выпустил по ним весь магазин, после чего было видно только торчащие из-под кустов ноги. «Он думал, что спрятался», — сказал мне мой друг, смеясь». В другой раз солдаты захватили мальчишку, который стрелял по ним из старого мушкета. Они доставили пленного к командиру роты. «Он раскроил мальчишке череп прикладом винтовки, убил с одного удара, даже не вставая со своего места».
У Полякова всякое чувство сострадания к мирным афганцам пропало, когда он в первый раз увидел тела своих погибших советских товарищей. Он чувствовал, что не в состоянии полностью контролировать свои действия, не говоря уже о собственной судьбе: он лишь получал приказы и должен был выполнять их. Его наиважнейшая задача состояла в том, чтобы остаться в живых. Это означало свести риск к минимуму, а любой афганец был потенциальным врагом. Когда Поляков впервые увидел убитого афганца, того самого жителя села Руха, у которого нашли горсть пуль, он не почувствовал почти ничего — ни сочувствия, ни гнева. Сожаление пришло намного позже, когда он был уже далеко от этого конфликта. А в то время он чувствовал себя словно зомбированным. Он вздрагивал, когда слышал первые истории об убитых женщинах и детях, но большинство солдат не интересовались этим вовсе или просто были неспособны отличить моджахеда от мирного афганца. Желание отомстить за смерть своих товарищей, что часто сопровождалось грабежом, быстро стерло это различие.
VII
Советское решение укомплектовать силы вторжения в Афганистане резервистами, набранными в основном из мусульманских среднеазиатских республик, оказалось серьезным просчетом. Вместо того чтобы завоевать доверие и уменьшить сопротивление афганцев, это фактически разожгло старую тысячелетнюю вражду между преимущественно пуштунским населением страны и представителями национальных меньшинств Афганистана — таджиками, узбеками и другими среднеазиатскими этническими группами. Помимо этого, враждебность к Советам усугублялась личными воспоминаниями многих таджиков, узбеков и туркмен, которые жили в Северном Афганистане. Те, кто когда-то бежал от коммунистических репрессий в советской Средней Азии, не любили Красную Армию так же, как и пуштуны, если не больше. Все эти проблемы приводили к серьезным трениям и в рядах советских вооруженных сил. Этнические славяне подозревали своих товарищей из Средней Азии в сочувствии афганцам. Между русскими и уроженцами среднеазиатских республик, носившими одну и ту же униформу, — даже между мусульманами разного происхождения или разных убеждений — часто случались драки и избиения.
Командование 40-й армии, знавшее о проблеме, вывело основной контингент среднеазиатских резервистов к марту 1980 года, оставив только переводчиков и тех, кто доказал свою преданность. Но решение этой проблемы не улучшило общей ситуации. Становилось все более очевидным, что Афганская армия, которую Советы пришли поддержать, не столько помогала восстановить стабильность в стране, сколько противостояла этому. Численность Афганской армии к середине 1980 года сократилась с девяноста тысяч человек до приблизительно тридцати тысяч. Многие из тех, кто еще носил военную форму, ждали лишь удобного случая, чтобы ее скинуть. Даже те советские офицеры и солдаты, которые еще не участвовали в боях с моджахедами, знали, что общая ситуация в стране становилась все более безрадостной.
Многие из первых крупных сражений Афганской войны разворачивались в исконно племенных горных областях на востоке страны. В марте 1980 года советская 201-я мотострелковая дивизия выслала колонну бронетехники в Кунарскую долину, к северу от Джелалабада, которая должна была помочь афганским частям в Асадабаде — тем, что еще оставались от афганской 9-й дивизии. Тактика 201-й мотострелковой дивизии наглядно демонстрировала уверенность советского командования в танках и артиллерии. Захватив ключевые города под прикрытием их огня, советские войска продвигались на север, отражая атаки засевших высоко на склонах гор моджахедов и уничтожая окрестные селения по мере своего продвижения.
В мае 201-я мотострелковая дивизия снова покинула Джелалабад и двинулась на север. Когда колонна была остановлена огнем со стороны афганцев, советские отряды попытались подняться на высоту, но попали под жестокий огонь моджахедов, скрывавшихся за грудами камней. В ответ заговорила советская артиллерия. Моджахеды исчезли в укрытиях или рассеялись, чтобы занять новые позиции выше по склонам долины.
По словам одного из командиров моджахедов по имени Мохаммед Асеф, советские войска оставили на месте боя двух убитых солдат. Когда отделение вернулось, чтобы забрать тела, афганцы открыли огонь с более высокой позиции, убив еще семерых. Русские в отместку принялись убивать домашний скот и сельских жителей. По оценке моджахедов, за двенадцать дней число убитых составило одну тысячу восемьсот человек. «Это была первая советская операция в этом районе, — обвинял Асеф. — Они пришли в поисках американских и китайских наемников, а вместо этого нашли разочарование и возможность убивать и грабить».
Моджахеды нанесли ответный удар в следующем месяце, когда один батальон 201-й мотострелковой дивизии выступил на юго-восток в провинцию Пактия по дороге от Гардеза к Хосту в сторону пакистанской границы. После того как в ходе нападения моджахедов были убиты офицеры и радисты, дезорганизованный батальон уже не мог вызвать помощь по рации. Заняв оборону в своих бронетранспортерах, солдаты отстреливались до тех пор, пока не кончились боеприпасы. Тогда повстанцы вновь атаковали их, уничтожив весь батальон; лишь немногим удалось выжить.
