Изменилось отношение к различным сторонам тру. довой, социальной и частной жизни; это отношение передается с помощью слов, прежде свойственных именно рабочим: не бунт, а забастовка, не работник, а рабочий, не служба, а работа, не жалование, а зарплата, не недельный день, а выходной день, не миросозерцание, а мировоззрение и т. д. В ходе подобных переосмыслений, словесных замен, уточнений и т. п. изменялось постепенно и то, что называют языковым сознанием масс.
Возникала необходимость в упорядочивании и тех стихийных отклонений в речи, которые связаны были с событиями революционных и послереволюционных лет. Большое значение в этом деле придавалось печати. По некоторым сведениям (см. «Правду» от 21 ноября 1923 г.), В. И. Ленин сразу же после Октябрьской революции сказал сотрудникам: «— Ну, теперь надо учиться писать по-русски. Теперь это не подпольная женевская газета!» — он выражал опасение относительно «перерождения простого народного языка в сторону интеллигентского», т.е. вычурно-специального, чрезмерно сложного, непонятного из-за избытка иностранных слов.
В. И. Ленин говорил и о засилье иностранных слов в нашей речи, и о злоупотреблении сложносокращенными словами, аббревиатурами. Но опаснее всего, по мнению Ленина, «революционная фраза». О ней хорошо сказал еще Д. И. Писарев: «Читатель не должен смущаться словом фраза. Каждая фраза появляется на свет как формула или вывеска какой-нибудь идеи, имеющей более или менее серьезное значение; только впоследствии, под руками бесцветных личностей, фраза опошляется и превращается в грязную и вредную тряпку, под которою скрывается пустота или нелепость. Даровитые писатели чувствуют тотчас, что формула выдохлась и что пора выдвинуть на ее место новый пароль».
Лозунг-пароль не значением важен, не смыслом составивших его слов, а значимостью своей, т.е. функцией в данный момент. Это символ, связанный с действием определенной социальной силы, которой и дан на время как знамя и как приказ. Отработав свое, лозунг превращается в пустую фразу, а после того и в газетный штамп. Значение может быть и абстрактным (в языке много слов с абстрактным значением). Значимость же всегда конкретна. «Революционная фраза,—добавляет Ленин, — есть повторение революционных лозунгов без учета объективных обстоятельств, при данном изломе событий, при данном положении вещей, имеющих место». «Революционные фразы», «надутые фразы», «эффектные фразы», «громкие фразы», «только фразы, пустые слова», «ребячья фраза», «люди впадают в фразу», «пустое и недостаточное фразерство» — так резко Ленин характеризовал то, что впоследствии стало болезнью нашей печати, но что, несомненно, являлось развитием одной из сторон — поначалу полезных и важных — языка революции.
РЕЧЬ МОЛОДЕЖИ
У нашей молодежи... много сердца, а было бы сердце — печали найдутся
В. О. Ключевский
Молодежь всегда старалась противопоставить себя миру взрослых и соперничающим молодежным группам. В первом случае — протест как реакция на общественные невзгоды: на ложный пафос, на вранье, на оскорбление личности; в другом — желание сразиться, здоровая конкуренция стилей и форм, игра, в которой и рождаются новый стиль жизни, новые формы речи.
Высохомерие аристократического общества питало снобизм светского молодого человека. В молодости Л- Н. Толстой воспитывал в себе человека «комильфо» (франц. comme il faut 'как нужно') — то, что впоследствии получило англизированное именование «джентльмен». Молодые люди такого типа, попадая в университет, либо чувствовали себя неуютно в разночинной молодежной среде и уходили с курса, либо замыкались в своем кругу: «беложилетники» 60-х годов, «белоподкладочники» 80-х годов, «золотая молодежь»— чуть позже. В отношении к родному языку поведение этих молодых людей было однозначным. Они принимали высокий слог славянизмов и всячески порицали скороговорку разночинцев, принесших с собою неприемлемые с их точки зрения словечки и обороты речи. Разночинцы платили им тем же, высмеивая высокомерие «беложилетников». Постепенная демократизация общественной жизни неожиданно порождала все более грубые формы речи. Собственно, в речи молодежи и устоялись элементы городского просторечия, прежде чем вошли в литературный язык.
Вот образцы молодежного жаргона в разные времена:
— Так ты ее очень любишь, Сережа? — зевнул Пьер.
— О, я от нее без ума, — высморкался Сергей Ипполитович.
— Ну, так пойдем к ним, — взял Пьер шляпу.
— Да, да, лечу к ней сломя шею, — порывисто взъерошил влюбленный нависшие на лоб нечесаные патлы (диалог 1889 г.).
— Эй, жлоб, куда прешь?
— А тебе которое дело? Всякий шмыдрик спрашивать будет. Без сопливых обойдемся.
— Никшни, подлюга, а то сейчас кису нагоняю. Стремить на тебя долго не буду.
— Кто на тебя, шкета, зэтить будет? Плетуй-ка, слепой, пока не обокрали.
— Ну, ладно, не мурмуль. Ты куда?
— В ячейку...
— Потартаем вместе... («комсомольский язык» — диалог начала 20-х годов).
Ловит кайф музыки льда; Обожали, переполняли, ломились, аплодировали, освистывали, балдели, ры-дали, пестрели... швырялись, мяукали, кайфовали, кололись, надирались, отдавались, затихали, благоухали, смердели, лорнировали, блевали, шокировались, не секли, не понимали, не фурыкали, не волок-ли, не контачили, не догоняли, не врубались, трубили, кускусничали, акулевали, клялись, грозили, оборжа-ли, вышвыривали, не дышали, стонали, учились, революционизировались, поняли, скандировали ом, ом, оом, ооммм! (о молодежи 60-х годов — из эссе А. Вознесенского «О»).
В последнем случае заметны не только смысловые, но и чисто звуковые переходы, напоминающие прием, использованный И. С. Тургеневым в аналогичной пародии. Контрасты этой .искусственной фразы двойные— и по значению слова и по рифмовке окончаний. Иные глаголы — всего лишь перевод других, представленных тут же, но малопонятных большинству людей. Словесная «игра» того же рода, что и у простодушных бурсаков, но насколько злее, агрессивнее. Предпочтение глаголу остается, и по тем же причинам.
Конечно, можно было бы добавить и другие слова: так, в 20-е годы «обожали» словечки буза 'скандал' и бузить, дрейфить, хай, на стрёме, сачок, слабо, зырить, пузыриться, зашиться, шухариться, скулить 'радоваться', кодла, не рыпайся, на ю и на ять, те же бурсацкие стырить, стибрить — почти всё из речи городского «дна».
Поначалу для молодежной речи характерна устремленность к высоким славянизмам (таков общий тон речи в середине XIX в.). Затем — и особенно после революций начала XX в. — «образцом» становится речь представителей общества, по мнению молодых, достигших «абсолютной свободы» (от всего и всех) — представителей городского «дна». И только много позже в оборот входят иностранные слова.
Однако важно то, что в общий обиход, и тем более в литературный язык, подобные слова, переносные значения таких слов, искусственные речения и фразы не вошли. Заимствование же из различных стилевых потоков, перекомпоновка слов в сочетаниях — словес-ная «игра», в процессе которой незаметно для ее уча-стников проверяются речевые ресурсы русского языка, а попутно вкус и умение говорящих совладать с напором речевой стихии в важные моменты истории.
Речь, в которой больше синонимов, чем выражено понятий, отражает способности, симпатии и пристра-стия молодого человека, ведь в речи «образы имеют то преимущество, что удерживают нас на почве конкретности» (А. Белый). Конкретность мышления молодого человека и нуждается в поддержке словом, которое соответствовало бы экспрессивности и картинности выражения, не обязательно логически точного и всем понятного. Мы уже заметили это свойство молодежной речи: она синкретична по смыслу и слово в ней — образ, символ, а не знак понятия. В этой речи все опредмечивается, становится вещью. Каждая историческая эпоха предлагает молодому человеку свои выразительные средства, и делом его становится выбор из многого только того, что нужно или, по крайней мере, удачно выражено.
Молодежная речь эллиптична, она опускает «лишние», по ее мнению, слова (примерно так, как в монологе А. Вознесенского). Глагол и здесь в центре речи, синтаксис упрощен до предела (синтаксические связи слов передаются интонацией — тоже совершенно особой), звучание слов лениво растянуто, и гласные «поются», а согласные временами как бы «проскакиваются». Много преувеличений, намеков, недомолвок; здесь господствует гипербола. Метафора, которая украшает речь, встречается редко, но метонимия распространена: слова и понятия сопрягаются не по сходству, а по близости смысла, по смежности, принадлежности общему классу вещей. Образ всегда возникает неожиданно. Шкурка 'пустая бутылка', портянка 'большое объявление' — что общего между ними? Какие признаки соединили общим словом бутылку и шкурку, портянку и объявление на стене? Связь случайна, но поражает образной точностью. Эта связь непрочна, тут же распадается, поскольку внутренне нет ничего общего между предметами, сопряженными в данный момент для эмоционального выражения мысли, нет ощущения.
