Читаем без скачивания Записки русского бедуина - Дмитрий Панченко

Глядя из Южной Германии, Севером предстает все побережье Балтийского моря, Гамбург и Любек — точно так же, как Хельсинки и Петербург. Внутри этого единства следует все же обособить две части — остзейскую и собственно север. Пляжи близ Ростока, в сущности, неотличимы от пляжей Прибалтики, и все они обращены к открытому морю. Берега Ботнического залива часто заболочены, песчаные пляжи редки и не слишком широки. Во многих местах глубокие бухты и множество крошечных островков. Сходная картина на северной стороне Финского залива. Глубокие бухты попадаются и к югу от Стокгольма, укрепленные на северный лад благородной скальной породой. Невская губа расположилась где-то посередине. За Нарвой начинается остзейская Балтика, у Приморска и Выборга — северная.

Как ни странно, на север ради севера я отправился лишь однажды. У меня был повод провести неделю в Умео, и оттуда я двинулся дальше, чтобы пересечь полярный круг, увидеть незаходящее полярное солнце и, если повезет, попасть в Норвегию. Первое, как вы знаете, я осуществил, вместо полярного солнца я видел полярный дождь, по Норвегии я прокатился — но не потому, что мне повезло.

Я собирался попросить транзитную визу на границе, хотя и не очень надеялся на то, что мне ее дадут. Переночевав у горного озера, среди черных сопок, на которых ничто не растет, скорее уже на Луне, нежели в Евросоюзе, я приехал к границе полшестого утра. С норвежской стороны меня приветствовала пара северных оленей, явно приглашая посетить их страну. Что же касается пограничников, то из объявления следовало, что они приезжают на заставу два раза в неделю на короткое время. Мне не было лень ехать назад по той же дороге, но как я мог отказаться оттого, чтобы побывать в Норвегии?

Восемь часов и триста километров, фьорды и горные водопады, и просто прелесть новой страны… Но я уже говорил о Норвегии.

Я сразу же чуть не выдал себя с головой. На заправке спросил о дороге, и мне объяснили — сюда на трассу, а сюда — к натовской базе. Я очень кстати поспешил заверить, что к натовским базам не испытываю ни малейшего интереса. Но все обошлось. В середине дня я свернул на Е 8, которая привела меня в Финляндию. Пограничной заставы там не оказалось, а вот сочетание заснеженных гор, озера, тишины и просторной равнины делает эту окраинную область Финляндии одним из самых зрелищных мест в Европе.

Неторопливо поехал по Лапландии. Машин было мало, но олени вели себя как равноправные участники движения — чем они хуже велосипедистов!

Дорога сотни километров идет вдоль шведской границы. Загадочным образом то и дело повторяется один и тот же указатель: Ruotsi. Ах да! Поднепровские славяне пригласили шведов-варягов, которые тогда назывались русскими. И получилось неплохо. Даже до Царьграда дошли, и договор заключили «межю Русью и Грекы» в 912 году от Р. Х.: «Мы от рода рускаго, Карлы, Инегелдъ, Фарлоф, Веремуд, Рулавъ, Гуды, Руалдъ, Карнъ, Фрелавъ» — и еще несколько имен в таком же духе. В той мере, в какой наша история началась в Киеве, она началась со шведов!

Да мы вообще в гораздо большей степени европейцы, чем обычно предполагаем.

На родовых гербах русских дворян можно видеть изображения китов, кораблей, кардинальских шапок; встречаются — как, например, у Лермонтовых — латинские девизы. Предки Паниных приехали из Италии, Головиных — из Греции, Николевых, Глебовых и Ладыженских — из Франции, Воронцовых — из Пруссии. Пушкин в наброске автобиографии пишет: «Мы ведем свой род от прусского выходца Радши… выехавшего в Россию во время княжества Св. Александра Ярославича Невского. От него произошли Мусины, Бобрищевы, Мятлевы, Поводовы, Каменские, Бутурлины, Кологривовы, Шерефединовы и Товарковы». Предком Бестужевых и Бестужевых-Рюминых был некий благородный Бест, родом из Кентского графства. Сумароковы происходят из Швеции. Потомком шведа был и знаменитый генералиссимус, сообщивший о расстоянии до Луны и оставивший немало достопамятных изречений. Романовы отпочковались от Кошкиных, тогда как сам Федор Кошка был потомком Андрея Ивановича Кобылы, переселившегося из «прусские земли» при Иване Калите. А вот Собакины прибыли к нам то ли из Дании, то ли из Литвы.

Так вот и доехал в приятных размышлениях до Ботнического залива и дальше поехал вдоль берега. Небольшие шведские и финские города в прошлом часто горели. Раума уцелела. Там можно увидеть, как выглядел в начале девятнадцатого века деревянный город в западных пределах Российской империи. Мне понравилось, как он выглядел.

ЕВРОПЕЙСКОЕ ЧУДО

Я вам рассказывал, как познакомился с Дэвидом Констаном на трамвайной остановке в Бостоне. Так вот, книга, которая была тогда со мной, называлась «Европейское чудо». Она написана Эриком Джоунзом. Джоунз — историк-экономист. Он пытался ответить на вопрос о том, что позволило Европе намного опередить Азию в хозяйственном развитии. Меня интересует другое: никогда в истории люди не жили так хорошо, как современные европейцы.

Люди привыкают к такой жизни и начинают думать — а как же еще? И правильно, что они так думают. Но у человека, приехавшего из менее благополучной страны и привыкшего погружаться в историю, все это вызывает совершенное недоумение — как такое возможно? как им это удалось?

Можно было бы взять в библиотеке книгу Джоунза и найти там пару подсказок, но мне уже пора не брать, а срочно возвращать все книги. Мне завтра уезжать домой, и я не стану задерживаться до послезавтра, ибо путь длинный, и я не хочу упустить возможность повидаться с друзьями в Трире, Бонне и Ганновере. Так что выпалю — почти наобум — то, что представляется главным.

Великий секрет Запада — искусство жить сообща.

Мне это ясно хотя бы как автомобилисту. И еще я вспоминаю девизы, украшающие дома шестнадцатого века в Целле, в Нижней Саксонии: жизненное правило домохозяина — быть любезным соседу. Конечно, все это упрощенно и поверхностно, но кто станет отрицать, что в европейской истории, в том числе и новейшей, мы сплошь и рядом наблюдаем сочетание того, что называют индивидуализмом, со способностью проводить в жизнь общеполезные решения как на уровне небольшой общины, так и на уровне государства?

Вот еще одно, случайное, если угодно, впечатление. Посетители Версальского дворца почти с неизбежностью попадают в спальню Людовика XIV. Движимый смутной догадкой, я подошел к окну и слегка отодвинул штору — так и есть! Кровать Людовика поставлена строго на центральной оси всего архитектурного ансамбля. Монарху в этой системе предписано место — ключевое, почетное, но определенное место. И каждое его утро будет начинаться с приема министров и работы с бумагами.

Нужно ли вдаваться в обсуждение корней и истоков? Они залегают глубоко. Уже в знаменитом зачине «Одиссеи» говорится об ответственности вождя; поэт считает необходимым разъяснить, как могло случиться, что его герой вернулся домой без тех, кто был с ним на одном корабле:

Много и сердцем скорбел на морях, о спасенье заботясьЖизни своей и возврате в отчизну сопутников; тщетныБыли, однако, заботы, не спас он сопутников: самиГибель они на себя навлекли святотатством, безумцы…

Трою осаждает союз вождей, и принцип коллегиальности усвоен греческой аристократией уже в тот момент, когда мы впервые ее видим. Принцип вассалитета, свойственный аристократии европейских Средних веков, совсем другой, но результат сходный — ненасильственная сплоченность. Рядом с этой аристократией и возглавляющими ее монархами мы застаем разнообразные успешные корпорации: монашеские ордена, университеты, коммуны, цеховые объединения. Со временем на смену сословной солидарности приходит солидарность внесословная, гораздо более широкая.

Всерьез то, о чем я говорю, началось со второй половины семнадцатого века. Европейские правительства проникаются чувством социальной ответственности. В Амстердаме, Лондоне и Париже появляется полиция, заботящаяся о безопасности горожан; с конца века принимаются за освещение улиц, а вскоре забота о благоустройстве городов станет обычным явлением. Правительства впервые обращаются к экономической политике, сообразив, что они заинтересованы в хозяйственном процветании нации, а нации — одни раньше, другие позже — примут меры к тому, чтобы поддерживать в правительствах сообразительность.

Во второй половине семнадцатого века происходит существенный сдвиг в мировоззрении европейцев. Прожить жизнь так, чтобы принести пользу человечеству, — это становится отчетливо сформулированным и все шире распространяющимся принципом. В 1662 году основывается Королевское общество для усовершенствования естествознания, среди первых членов которого Роберт Бойль, Кристофер Рен, Исаак Ньютон. Высший смысл своей деятельности Общество видит в bringing more benefit to Mankind.