Он вошел в кабинет и закрыл за собой дверь, раздражение его нарастало.
Конрад, нервно взглянув на жену, повернулся к Грейсону.
— Мы с Патрицией только что обсуждали вашу помолвку. — В камине пылал огонь, бросая отблески на висящие на стенах картины и бронзовые статуэтки. Проведя небольшое расследование, Грейсон выяснил, что финансовое положение Конрада уже не так прочно, как раньше.
— Чего же ты ждешь, сынок? Чем дольше мы будем ждать, тем труднее будет сказать ей об этом. Ты ведь не передумал, а? — спросил Конрад. В голосе его все отчетливее слышалась тревога.
Грейсон больше не сомневался в своем намерении жениться на дочери этого человека. Несмотря на то что она упряма, что дала ему понять, что вовсе не стремится стать настоящей леди, он не мог от нее отказаться.
Он стоял в кабинете Конрада, окруженный книжными полками, которые были уставлены томами, переплетенными в позолоченную кожу превосходной выделки. Мальчишкой он прочел все книги в библиотеке своего отца. Последнюю он успел дочитать за неделю до того, как его отослали из дома.
Именно книги помогали ему пережить долгие ночи в Кембридже, когда в промозглых коридорах кричали и ругались, а на улицах то и дело возникали потасовки. Грейсон проговаривал про себя повествования об Одиссее и Юлии Цезаре, об их путешествиях и подвигах чтобы не слышать, что делается вокруг.
Но прошло несколько месяцев, и надобность в этой литературе отпала. Он научился защищать себя сам. Как Одиссей. Как Цезарь. Он научился пускать в ход кулаки, драться с мужчинами, которые были крупнее его, и в нем вспыхивала дикая, необузданная ярость, которая делала его сильнее, чем можно было ожидать от шестнадцатилетнего юноши.
К семнадцати годам все окружающие уже знали, что от него лучше держаться подальше. И лишь через несколько лет, после того как он окончил Гарвардский университет, в нем сгладились все острые углы. Долгие годы самовоспитания понадобились ему, чтобы избавиться от неконтролируемых приступов бешенства. Потому что из-за них он потерял всех друзей. Всех, кроме Софи.
В ее корзинках время от времени оказывались письма и какие-нибудь пустячки — рубашка или свитер. Он получал подобные подарки именно в тот момент, когда больше всего в них нуждался. Эти подарки в основном и были его главной опорой в жизни, и, может быть, именно благодаря им он не отступился от своей цели и, пройдя весь курс обучения, смог получить степень бакалавра-юриста.
Но когда ей исполнилось восемнадцать лет, подарки и письма перестали приходить. Вскоре он случайно узнал, что она уехала из Бостона. Как ни глупо, но он огорчился, что она уехала не попрощавшись. Огорчился и почувствовал себя странно одиноким. Потому что Софи так долго была частью его жизни. И вот вдруг взяла и уехала.
Всякий раз, когда в нем вспыхивало желание, он немедленно подавлял его в себе. Да, он хотел ее, но как человек она была ему не нужна. Он просто хотел, чтобы Софи Уэнтуорт принадлежала ему. Во всяком случае, он так себе говорил.
— Я не передумал. Но мы должны дать ей возможность заново узнать меня. Мы об этом уже говорили.
— Черт побери, Грейсон, она знает вас всю жизнь!
— Верно, но до последнего воскресенья она видела меня один раз за пять лет, да и то это было на приеме, который устроила Патриция в честь вашего дня рождения.
Насколько помнил Грейсон, он всегда нравился женщинам. Он не очень-то задумывался об этом до последнего времени — до приезда Софи.
Он не был глуп. Он хотел иметь жену, которая бы любила его и добровольно согласилась разделить с ним постель. А для этого ему придется поухаживать за ней. Как ни странно, такая перспектива пришлась ему по душе.
И в конце концов, полагал Грейсон с надменностью человека, привыкшего получать то, что ему нужно, он обязательно завоюет Софи. Просто на это потребуется время.
— Она не такая уж смутьянка, какой кажется, — вздохнул Конрад.
Грейсон недоверчиво уставился на него.
— Ну ладно, — поправился Конрад. — Скажем — она немного смутьянка.
— Немного?
— Черт побери, ей нужен человек, который не даст ей влипнуть в очередную историю. За ней следует присматривать.
На Грейсона скорее произвел впечатление тон, каким это было сказано, нежели сами слова.
— Вы чего-то недоговариваете?
Конрад смутился и принялся рассматривать маленькую фотографию, стоящую на столе, — Софи с виолончелью. Она была сфотографирована еще девочкой, и на лице ее ясно читались гордость и вызов, несмотря на темный, коричнево — белый, оттенок изображения.
— Нет, — проговорил он наконец. — Но ведь вы помните Софи и ее выходки. — Он провел рукой по редеющим волосам. Вид у него был усталый и покорный. — Она любит все драматизировать. И всегда любила.
Грейсон был с ним полностью согласен. С Софи не может быть легко.
— Теперь вы понимаете, почему мне хотелось выдать ее за того, у кого есть голова на плечах, кто сможет удержать мою дочь от греха. — Конрад пожал плечами. — Я хочу, чтобы она вышла замуж за человека, которому я мог бы доверять. И чем скорее, тем лучше.
— Мы должны сказать ей сегодня, — заявила Патриция непререкаемым тоном. Грейсон едва удостоил ее взглядом и снова повернулся к ее мужу.
— Нет, Конрад. Пока еще рано. — Эти слова повисли в воздухе, точно тихое приказание, и взгляды мужчин скрестились, как шпаги в поединке.
— Я уже сказал: пусть она снова узнает меня. Пройдет время — и мы сообщим ей о помолвке. Тогда я возьму на себя обязанность сам сказать ей об этом. — Взгляд Грейсона пригвоздил собеседника к месту. — Так мы договорились?
Едва эти слова сорвались с его губ, как снова раздался стук в дверь: Мужчины повернулись не к двери, а к Патриции, которая вызывающе вздернула подбородок.
— Войдите, — сказала она.
Конрад рванулся к двери, пронзив жену взглядом.
— Не смей ни слова говорить о…
Но прежде чем он успел договорить, дверь распахнулась.
— Отец, — Софи вошла в кабинет с ласковой улыбкой, — я так благодарна вам за прием.
Она говорила совершенно искренне. Хотя вечер прошел не совсем так, как ей хотелось, она все же была благодарна отцу за старания. А под конец было больше хорошего, чем плохого, и теперь радостная дрожь пробегала по ее жилам.
Конрад вспыхнул.
— Я рад, что тебе понравилось, дорогая. Но по правде говоря, это не моя заслуга. Все это сделала твоя мачеха.
Софи почувствовала, как легкая детская горечь охватила ее при упоминании об этой женщине, но она быстро справилась с собой и с улыбкой повернулась к Патриции…
— Благодарю вас, Патриция.
Тут обида Софи совсем прошла, сменившись чем-то совсем несложным, не сложнее, чем легкое возбуждение, которое охватывает человека в конце праздника.
