— А ты спытай его? — невозмутимо ответил Афанасий.
— Нет, — покачал головой шотландец, — мне и тебя хватило.
К недорослям повернулся. Нашел Сафонова глазами. Потом на соседа его посмотрел. Ничего мальчишка. Крепкий такой, высокий. Глаза серые смотрят прямо. Без страха.
— Ты кто? — пальцем ткнул.
— Петр Иванов сын Суздальцев. Сын дворянский. — ответил.
— Хорошо, сын дворянский. Вот и сразись с товарищем своим боевым, что рядом стоит. Только предупреждаю, без крови! Как скажу: «Стоп!», значит: «Стой. Где стоишь!». Понятно?
— Да! — ответили разом.
Начали. Снова сталь схлестнулась смертоносная. Петька рубил с азартом, наступал, Андрей больше отбивался. Но ловко. После сам принялся наносить удары. Шотландец с Афанасием любовались бойцами. Старик переживал, понятно, за барина своего. Сцепились рукоятями.
— Stop! — прозвучало.
— Ты хорошо дерешься! — прошептал Петька, тяжело дыша.
— По-моему, ты лучше. — отвечал Андрей, тоже запыхавшись.
— Не думаю. Сдается, ты бы победил, не останови он нас!
— А мне думается, ты! — расцепились.
— Ну вот, испытали. — заключил маеор. — Оба годятся. Ладно, вы покамесь отдыхайте, займусь остальными.
Так и записали в полк и Петра Суздальцева и Андрея Сафонова. Поручиками. А Хлопова, буде он не сын дворянский, в вахмистры назначили.
Всем быстро переодеваться приказали… Кафтаны выдали однобортные синего цвета. Застегивается у пояса. А пуговицы позолоченные. Под ним камзол лосиный носят, без воротника, узкая оторочка красного цвета, подбит, как и кафтан красным. Рубашка белая. На шее бант белый крестом повязан. Сапоги с раструбами. Штаны лосиные на три вершна пониже колен пуговицами медными застегивались. Шпоры медные. Для пешего строя — башмаки дали и чулки зеленого цвета. На голову черная шляпа с позументом по краям и перья, плюмаж называется. Епанча темнозеленая карамзеем подбита, на крючке медном, с воротником и капюшоном небольшим. Длиной до колена. У всех волосы длинные. Шарфы выдали трехцветные. У обер-офицеров серебряные с позолочеием, у маеора и других, кто постарше чином — с золотом. Шарф велено носить через правое плечо, завязывая кисти у темляка.
Сабли отобрали, заместо них шпаги дали. Седла приказали немецкие одеть. Афанасий погоревал, да сбегал на улицу, кому-то старые седла продал быстро. Не пропадать же добру. А так два рубля барину отдал. На седле два пистолета крепятся. В чушках. Хлопову еще и фузею выдали, а к ней лядунку с зарядами.
— Бередейка, по-старому. — догадался. Все это на широких ремнях положено на спине возить. Офицерам протазаны выдали.
— Как бердыш стрелецкий! Иль алебарда по-иноземному. — пояснил опять Афанасий. — Токмо зачем она вам?
— Для строя парадного! — подсказал Мак Конин. — не только ж воевать, но и парады учинять будем. Караулы разные. Салютовать им можно, равно, как и шпагой. А пока пусть в обозе валяются.
Андрей с Петром с того самого поединка пробного и подружились. Все время вместе. Хоть внешне и разные, а посмотришь — похожи чем-то. Щеки — что твоя малина, в глазах огонь соколиный. Только шляпы по-разному надели. Андрей ровно, а Петька заломил на бок, сказывалась буйная головушка. К Суздальцеву старшему ездили вместе. Тот расчувствовался. Обнимал обоих. По очереди. Рука-то одна. На Петьку не ругался больше. Просидели весь вечер за столом. Иван Федорович про поход Крыский рассказывал. Про бои с татарвой дикой. Как узнал, что полком князь Мещерский командует, обрадовался. Все говорил:
— Ты, Петр, князю Никите кланяйся. Мол, от Ивана Суздальцева, сын, соседа вашего.
Петка звал:
— Пойдем с девками попрощаемся. На войну никак уходим.
Андрей уклонился.
— Ты уж сам.
— Зазноба что ль есть? — улыбнулся по-доброму.
— Есть. — сознался.
— Ну и ладно. А я не встретил такую еще. А вот девок просто люблю. И они меня.
Пойду один. Не обессудь.
— Не буду. — засмеялся.
Командира, наконец, увидали, князя Мещерского. Пожилой такой, сморщенный. На ногу одну все припадает. Стрелой татарской тоже ранен был в Крымском походе. Но не злой. Скорее добродушный, хоть и требовательный.
В марте в путь тронулись. До Новгорода дошли, там и с драгунами своими встретились. В основном из ярославских набраны. Стало их в полку теперь 1064 человека. Всех на десять рот разбили. Знамена выдали. Девять черных и одно белое. У Суздальцева ротным командиром был Матвей Неелов, из начальников рейтарских, кроме того, прапорщик к ним назначен Дмитрий Чичагов, из недорослей дворянских. Андрей попал в роту капитана Шишкова Леонтия, тож из рейтар, прапорщиком Федор Костюрин из драгун старых полков. Ну и вахмистром при их роте был, как сказано уже, Афанасий. В других ротах офицеры были, как русские, так и иноземцы. Капитаны Никифор Львов, Петр Гурьев, Иван Бабарыкин с братом Михаилом — поручиком, Петр Ярославов, поручик Иоганн Фредберг, капитан Карл Галант, и другие. Иноземцы сразу как-то непонравились. Ну кроме Дугласа, конечно. Он почти что свой. Остальные держались особняком. Все больше промежь себя толковали.
Драгуны одеты были также, как и офицеры только попроще. Да и мундиры все разномастные. Какая была материя — из такой и шили. У кого красный кафтан, у кого зеленый, у кого синий. Так разномастные и стояли. Лошади в большинстве своем невысокие, на татарских похожи. Это Афанасий опять же сказал. Они снова с Мак Кориным поспорили:
— Андалузская, сиречь, испанская лошадь самая хорошая. Высокая, с головой красивой, шея длинная гибкая, тело мускулистое, неутомимая. — доказывал шотландец.
— Что с того. — Афанасий был невозмутим, — возьми вот бахмата. На вид нескладная, некрасивая, а сотню верст проскачет. И отдыха не надо.
— А липпицианская? — горячился шотландец.
— Какая?
— Ну помесь испанской с неаполитанской и арабской. Вывели в Австрии. Чуть горбоносая, шея красивая, ноги сухие и сильные, копыта отличные, а тело такое мускулистое, что каждое сухожилие видно!
— Ну и что с того? Вот пускай там и ездят. А татарские лошади, что плохи? Ну рост подвел. Боле 2 аршин и 4-х вершков не бывают. Но крепки, как железные.
— А мекленбургские? Серого цвета? А ганноверские? Беленькие, как молоко, или изабелловой масти, как олененок? — выходил из себя шотландец. — А мой Зигфрид, наконец? Чистокровный голштинец! Рост, красота, шея лебединая, грудь широкая!
— Да хорош, хорош он у тебя! — успокаивал его старик. И добавлял ехидно:
— А семь-восемь часов без отдыха и кормежки скакать сможет? — видя, что Дуглас сейчас взорвется, останавливал вопросом: Какие еще знаешь?
