Света. Очень самоуверенно — и очень опрометчиво.
Герцоги молчали, обдумывая услышанное.
— Так, может, нам стоит повременить с наказанием? — предложил Джим — Пока Велингвара не покарает Свет… или Церковь — едва слышно добавил он.
— А ты что скажешь, Русалка? — прозвучал тихий голос Могильщика.
— Мне больно слышать вас, друзья — тут же раздался в зале мелодичный звонкий голос, словно бы девочка ждала этого вопроса. Все притихли, обернувшись на ту, что заговорила. Русалка, поднявшись со своего места, оглядела всех главарей.
— Мне непонятно, как можем мы — мы, Сумрачные Герцоги — требовать объяснений от Джейкоба. Он ХОЧЕТ сохранить девочке жизнь — разве его желания не достаточно?
Никто не заметил, как она переместилась, но её фигура оказалась в центре зала, она обращалась ко всем и каждому.
— Мы — страх и гнев этого города, его боль, его надежда, его месть и сила. Мы, собравшиеся здесь, владеем умами и душами — владеем не по праву, данному нам с рождения, но взяв это право силой! Мы ставим свои желания превыше закона. Мы идем на поводу у своих страстей — и неважно, как дорого они обходятся другим людям. Каждый из нас готов в угоду своим прихотям пожертвовать всем — свободой, жизнью, душой! Разве нет? Разве вас самих останавливал страх, когда вы потакали своим страстям? И сейчас вы взываете к логике? К порядку? К закону?! — словно бы гром раздался под сводами. Нежная хрупкая рука Элли плавно поднялась и указала на Мясника, который внимательно слушал эту речь — У Джейкоба самая важная причина — его желание. Как можете вы осуждать его?!
Русалка плавно начала перемещаться по залу, от стола к столу.
— Вспомни, Лоуренс, — Русалка приблизилась к Эрц-Герцогу — ты готов был весь мир разнести за свою семью!
— Граб — девочка протянула руку к Могильщику — Тебя не пугал гнев Королевского Совета!
— Джим! — Русалка улыбнулась Герцогу Фортуны — Милый мой Джим! Ты кинул вызов морскому королю, и выкрал принцессу из-под носа целой армии!
— А что сейчас? — девочка вновь стояла в центре зала — Кем вы стали? Покорными рабами? Боязливыми слугами? Деревьями, вросшими в землю? — Элли с искренней печалью оглядела собравшихся — И будто бы этого мало, вы требуете от нашего брата превратиться в покорную зверушку? Лично меня это ужасно бесит!
— Значит, ты за меня? — недоверчиво спросил Мясник.
— Я уважаю твоё желание, Джейкоб — повернулась девочка к Мяснику, а в следующий миг оказалась рядом с ним. Её фигура казалось особенно беззащитной перед огромной тушей Герцога — Я признаю его силу, и признаю твоё на него право. Вот только я уже дала слово, и оно для меня значит всё. Я пообещала своему слуге, что он получит эту девочку, и не остановлюсь ни перед чем, чтобы исполнить обещание. Джейкоб — девочка заглянула Мяснику прямо в глаза — Пойди мне навстречу. Я признаю твоё право на прихоть, признай и моё — на клятву. Я оцениваю твоё желание защитить эту Роу весьма высоко — скажем, весь следующий месяц твои грузы будут беспрепятственно уплывать из порта Прайбурга.
— Ты готова дать ему это право лишь в обмен на слова? — воскликнул Экс-Герцог — Может, и мне вступиться за девчонку?
— Попробуй — отозвалась Русалка — Но, боюсь, я не потяну против двух Герцогов разом, и всё, что мне останется — объявить войну всем несогласным.
По комнате пронесся перестук — Сияющий Джим бросил кости, и они покатилась по его столу. Увидев результат — Дух и Чувства — Джим сокрушенно покачал головой.
— Я просто пошутил — с нервным смешком отозвался Эдельвейд — Просто пошутил, только и всего.
— А что насчет тебя, Джейкоб?
Мясник молчал.
— Да тут и думать нечего, Питт! — вскричал Сияющий Джим — Тебе дают такой куш — и в обмен на что?
— А если он откажется? — раздался спокойный голос «Могильщика» Хича. Его единственного выступление Русалки оставило спокойным — Что тогда, Элли?
— Тогда? — голос девочки окреп и разнесся по всему залу — Я не буду бросаться пустыми угрозами, но, клянусь — присутствующие почувствовали, как слова отдаются дрожью у них внутри — Я ни перед чем не остановлюсь, чтобы исполнить своё слово. Сделаю всё возможное, чтобы эта девчонка попала на стол к моему Людоеду. Вся! Целиком и полностью. И чтобы он делал с ней всё, что пожелает.
На несколько секунд в зале воцарилось молчание, а затем Мясник поднял голову.
— Её нужно предупредить — глухо произнес он — Это будет честно.
— О, не беспокойся, Джейкоб — весело и звонко отозвалась Русалка — Я лично расскажу ей об опасности, и дам время подготовиться. Так будет даже веселее!
Последний разговор проходил в подземельях Ортенфлоу. Его вёл барон Лекруа, начальник полиции, и этот разговор был самым откровенным, самым доверительным, без лжи, намёков и двойных смыслов. Потому что, верный давней привычке, Лекруа вёл его сам с собой.
— Что же вы так, граф, — шептал барон, перебирая листы с данными — Как можно управлять столицей и не видеть очевидных вещей? А впрочем, он солдат, он так привык. Для него сотня бунтовщиков всегда будет лучше, чем десяток беглецов. Он-то разницы не поймёт, разве что одних в пехоту записать, а других на коней посадить.
Барон усмехнулся своей шутке, и тут же перешёл к другой мысли.
— Погибель, Погибель, любимица Епископа… Не сама же ты всё организовала? Да и на что тебе королевский дворец? А если это всё Хаш — то чего он хотел добиться? Эх, допросить бы вас, Епископ, да уже поздно.
Лекруа любил свою работу, и гордился ею. Но два обстоятельства бесконечно раздражали его — Церковь и благородные. Что касается благородных, то слишком уж много ограничений накладывал закон на работу с ними. Доходило даже до скандалов, когда внезапно какой-нибудь шевалье или миледи обнаруживали за собой обыкновеннейшую слежку. А уж тайные проникновения в дом, обыски, или пытки благородных — такое случалось реже, чем праздники у Церкви Духа.
Единственное исключение составляли члены разогнанного королевского Совета. Тут уж Веласкер никак не ограничивал барона, и каждую неделю на стол Лекруа ложилась стопка подробных докладов.
Что касается Церкви, то с ней всё обстояло ещё хуже. Хода туда у полиции не было. Никакого. Даже если удавалось доказать преступление служителей — а такое иногда случалось — то правосудие вершила сама Церковь. И пускай архиепископы утверждали, что жестоко карают преступников, Лекруа чувствовал себя обманутым и обворованным.
Мысли его с благородных
