Читаем без скачивания След голубого песца - Георгий Суфтин

— И он что же? Бросил сердце собакам?

— Нет, мама. Он не такой. Сколь сильный и горячий, он столь же прямой и честный. Я вижу и знаю — он любит меня. Он радуется, когда радостна я, он печалится, когда я запечалюсь. Нет такой моей просьбы, которую бы он с готовностью не бросился выполнять. Но чую я, вот так же, может, как Нултанко чует лисицу, что Ясовей не весь принадлежит мне. Как построили школу и перешли мы в неё жить из чума, я будто потеряла что-то. Он весь день с ребятишками хлопочет, возится, а я одна. И пусто вокруг меня, и слова некому сказать, и нечем заняться. Придет он, обогреет, обласкает, а я смотрю ему в глаза и вижу, что ум его далеко от меня, а где — почем я знаю...

— Это оттого, дочь моя, что ты пошла против законов предков, — назидательно говорит мать, поджимая губы.

— Да нет, мама, законы тут ни при чем. А что причем, я и сама не пойму.

— Так вот, слушай меня, свою мать. Я тебе скажу. Жизнь я прожила, чего-то видела. Не будет у тебя настоящего счастья, пока ты не искупишь свою вину перед отцом и матерью, перед родичами, перед законом тундры...

— Как я могу искупить свою вину? Как? Разве прикажешь капкану раскрыться, если пружины его щелкнули и пасть сомкнулась? Разве тундра покроется цветами, если дыханье осени оледенило её просторы? Что мне делать теперь, скажи мне, мать моя.

— Повинись перед отцом.

— Не могу...

— Почему не можешь?

— Отец...

— Отец не враг своей дочери. Он будет рад.

— Я боюсь его взгляда, боюсь его слова...

— Глупая, глупая! Большое горе принесла ты отцу, но он забудет всё, лишь бы только ты повинилась перед ним.

Месяц много раз заглядывал в дымоход и, видя, что мать и дочь не думают ложиться спать, сам ушел на покой, завернувшись толстым облаком. Предутренний ветерок захлопотал около чума, выискивая, нет ли где щели пробраться внутрь, побеспокоить хозяев, но не нашел продушин, кроме дымохода, куда и начал кидать охапками жесткий снег.

— Утро, никак, — встрепенулась дочь. — Уходить надо.

— Останься, дождись отца, — шептала мать.

— Нет, у меня не хватит духу увидеть его. Пойду...

Мать со вздохом проводила дочь из чума, помогла ей надеть лыжи и долго смотрела вслед. Так и застал её приехавший Сядей-Иг.

— Ты чего такую рань из чума выползла? — спросил он, не без подозрения осматривая маленькими зоркими глазами всё вокруг. И заметил свежую лыжницу на снегу.

— Кто приходил?

— Была твоя дочь Нюдя.

— Зачем? — щеки Сядея начали буреть.

— Зачем дочь приходит в чум отца и матери?

Сядей кольнул жену взглядом.

— Теперь трудно понять, зачем приходит дочь в отцовский чум. Особенно такая, как наша. Ну, говори прямо, чего ей надо.

— Трудно ей, Сядей, тяжело и горько. Она хочет, чтобы мы её простили. Но она боится тебя, не смеет показаться тебе на глаза.

— Ха! Боится. — Сядей скривился, словно от боли. — Кабы боялась, не устроила бы посмешища на всю тундру. А ты что ей сказала? — спросил он вдруг, так взглянув на жену, что та сжалась в комочек.

— А я сказала ей, что ты отец. А никакой отец не враг своей дочери.

— Те! Разжигай костер, ставь котлы, отогреться надо...

Всё утро думал Сядей-Иг, и пока ел, и пока чай пил, и пока над табакеркой блаженствовал, — не выходила из ума дочь. Всё, кто знал и видел Сядей-Ига, были уверены, что в этой дородной туше, кроме жиру, нет, наверно, ничего, что под этой шапкой лохматых волос если и появляются мысли, то разве только мысли о наживе, что эти колючие глазки рыщут лишь за тем, чтобы подсмотреть, нельзя ли чего присвоить. Наверно, это была правда. Но и у Сядей-Ига всё-таки было сердце. И глупо думать, что сердце отца безразлично к горю дочери.

«Так, Нюдя просит прощенья, — думал Сядей-Иг, — я прощу её. Отец может простить свою дочь. Скажу Холиманке, чтобы он нашел ей оправдание в глазах родичей. Он найдет, шаман хитрый, продувной. Уж на этот раз можно и не пожалеть оленей. — Сядей-Иг усмехнулся в усы, потом опять сморщил лоб, задумавшись. — Хорошо бы Нюдя совсем ушла от Ясовея. Может, со временем и жених сыщется. Как не сыскаться, ведь Сядеева дочь не бесприданница! Да. А этот Ясовей пусть грызет себе локти. Немного почета в тундре ненцу, от которого ушла жена... А может, ничего этого и не надо? По-другому всё устроить можно. Отец простит и дочь и её мужа. Кто скажет, что он этого сделать не волен? Такой зять тоже не у каждого найдется. Пожалуй, оленщику Сядею иметь такого зятя вовсе недурно... Особенно по нынешним-то временам...»

Мунзяда так и не узнала, что решил муж. Тот завалился спать прямо в малице и в тобоках, даже пояс не снял.

7

Занятия в школе кое-как налаживались. Ясовею с помощью друзей удалось получить десяток ребятишек. Первым привез двоих сыновей Вынукан. Он смотрел неотрывно, как Ясовей стриг будущих школьников, и только прищелкивал языком.

— Ишь ты, как ловко? Без волос совсем оставил ребят. Как теперь им на улицу выйти: весь ум замерзнет, поди...

После стрижки Ясовей повел детей в баню. Вынукан тут как тут. Прямо в малице ввалился в парную и сразу выскочил:

— Жарко всё-таки. Зажаришь ребят. Ты ведь мне сказал — не поведешь их в баню...

— А вот и повел. И зажарю. И сам с ними зажарюсь, — озорно смеялся Ясовей. Он раздел детишек, разделся сам и, закрывая дверь из предбанника, помахал Вынукану рукой.

— Карауль. Сейчас выйдем к тебе чистенькими.

Вынукан настороженно прислушался к тому, что происходило в бане. Ребята смеются — это хорошо, значит, им не жарко. Слышатся шлепки. Что это? Он их бьет, что ли? Нет, хохочут-заливаются. Это они друг дружку шлепают голые-то... Вдруг что-то зашипело, потом ещё раз, ещё... Ребята в один голос завыли. Что такое? Вот он когда их начал жарить! Вынукан рывком открыл дверь, кинулся внутрь бани и, хватив горячего банного духу, остолбенел. Пар клубами валил в открытую дверь. Вынукан ничего не видел. И он закричал таким неистовым фальцетом, что, казалось, действительно с человека кожу сдирают. Ясовей спрыгнул с полка, усадил Вынукана на пол, стал успокаивать. Это удалось не сразу. Пришел Вынукан в себя лишь тогда, когда разглядел ребят, здоровых и невредимых. Они, правда, тоже перепугались, но не столько пара и горячей воды, сколько Вынуканова крику. А пар им понравился. И плескаться теплой водой было тоже приятно. Вот мыло глаза ест — это плохо, но можно пополоскать водой и проходит. От мочалки сперва ребятишки завизжали, но потом и она пришлась по вкусу. В общем, Ясовей ликовал: первая проба удалась. Одев ребят, он подошел к Вынукану.

— Ну, теперь нам с тобой пора мыться...

— Ты мойся. Я-то посижу без мытья...

— Э, нет, друг, раз в баню попал, надо попариться.

Ребята из предбанника заглядывали в щели, кричали:

— Хорошо, отец! Горячим ветром обдает...

— Огненным облаком окутывает...

— Шипучей пеной кожу чистит...

— Слышишь, твои ребята говорят, не врут ведь, — тормошит Ясовей старика. Тот, наконец, сдается. Раздевается. И голый, смешной, неуклюжий топчется на мокром полу.

— Давай на лесенку забирайся, на полок, — командует Ясовей.

Кряхтя, осторожно придерживаясь руками за ступеньки, Вынукан покорно лезет на полок.

— Вот, лежи, парься, — говорит Ясовей и с размаху выливает ведро воды на каменку.

— Ну, как?

Вынукан от неожиданности не может выговорить слова. Он лежит неподвижный, потерявший способность двигаться. Тогда Ясовей начинает хлестать его веником. Старик только охает, даже не пытается защититься. Ему кажется, что настал последний час. Ясовей сует ему в руки веник, берет другой и начинает хлестаться сам. Изумленный Вынукан смотрит на него во все глаза.

— Что же ты не паришься, старик? — кричит Ясовей, скаля зубы. — Ты вот так, вот так, все кости распаришь и душу распаришь, легко будет...

Вынукан с трудом приобретает дар слова.

— Мне уже легко. Совсем чего-то облегчало. Отпусти на низ, будь другом. Кости прокипятил, не кипяти душу...

— Теперь всё, Вынукан, попал в лапы, не выпущу. Ещё сейчас намылю... кожу буду сдирать...

8

После бани, посвежевший, в чистом белье, Вынукан сидел за чаем у Ясовея и, разомлев от чарки водки, блаженно улыбался, с удивлением рассматривая свои руки, ставшие розовыми, как у новорожденного.

— Ха! Удивленье да и только. Уж я думал, смерть наступает. Веник жесткий, как железо, ветер горячий, как огонь. Всё тело исхлестал. Казалось, мяса на костях не осталось. А шипучей пеной помазал — всё на месте. И легко, будто помолодел, хоть жениться поезжай...

Ясовей хитровато хмурился.

— Раз-то помылся, больше, наверно, не захочешь. Страшно там, в бане: пар шипит, мыло глаза выедает...

Этот нарочитый тон Вынукану нравится. Он его понимает и отвечает тем же.

— Страшная твоя баня, верно. Ни в жизнь больше не пойду. Тынзеем затащишь разве. Да и то упираться буду. Всем оленеводам расскажу про эти страхи...

— Вот-вот, это главное. Всем расскажи да подробно, ничего не забудь. Про чарку только, пожалуй, не рассказывай, на всех водки не хватит.