Часы на колокольне собора стали отбивать время. Глядя в его глаза, увлажненные болью и искренней обидой за нашу Родину, я почувствовал первый накат удушающей ненависти к «патрону».
Потом мы с ним забрались прямо на бастион, где когда-то монархисты повесили декабристов задолго до прихода к власти охаянных «демократами» коммунистов.
Граф, пройдясь по каменному карнизу над Невой, встал невдалеке спиной к выхваченному прожекторами из хмурой мглы северной ночи соборному шпилю и что-то шептал, возможно, молился.
Перед нами спал, положив голову на притушенные набережные, любимый город. Под стенами крепости плескалась тихо река, в которую, как известно, дважды войти нельзя…
Спустя некоторое время мне вновь посчастливилось встретиться с ним в одном из зарубежных аэропортов. Я издалека приметил высокую породистую фигуру графа. В ожидании отлета мы вспомнили его визит в Ленинград, и тут высокородный русский дворянин неожиданно досказал то, о чем, вероятно, из соображений такта, промолчал в памятную ночь на крепостном бастионе. Хмуро улыбнувшись, граф сообщил мне, что если у нас люди так грустно отупели и не видят учиненный Собчаком грабеж и воровство, то тогда России и ее великому народу будет совсем непросто подняться с колен.
* * *
В конце первого месяца пребывания «патрона» в Ленсовете мне позвонил А. Невзоров и своим лукаво-интригующим тенорком сообщил, что у него есть по Собчаку потрясающий своим крохоборством «матерьяльчик», который он покажет сегодня же всем телезрителям. Я переполошился. «Патрон» все эти дни вроде был на глазах, поэтому чего-то украсть либо смошенничать явно не мог. Тогда о чем могла идти речь? Нужно было срочно мчаться к Невзорову. Хотя я отчетливо сознавал абсолютную невероятность заставить автора «600 секунд» отказаться от приготовленного им к показу скандального сюжета. Ведь в этом был весь смысл его тогдашней жизни. Публичному процессу сдирания шкур с еще живых он придавал особое, зрительное очарование.
Ехидно ухмыляясь, Невзоров сообщил мне, как став всего еще только месяц назад «первой леди» города, Собчиха уже сегодня, к ужасу директрисы, «обнесла» музей фарфорового завода им. Ломоносова, забрав за бесценок хранившуюся в нем испокон века уникальную посуду, чем враз перещеголяла всех, вместе взятых, жен партбаронов прошлых лет.
Я помню, как горячо убеждал Невзорова не ломать тут же хребет котенку, на которого в ту пору походил Собчак. Наш город и страна о фарфоровых проделках Нарусовой не узнали…
Вскоре после «разграбления» музея будущая «дама в тюрбане» совершила еще один набег на небольшой складик городского исполкома, где предшественники Собчака собирали и хранили разнообразные сувениры, в том числе янтарные ожерелья и другие украшения для одаривания высоких делегаций. Легко преодолев отчаянное сопротивление заведующей этим хранилищем, жена «патрона» и тут прибрала к рукам все, представляющее хоть какой-нибудь интерес. Невзоров откровенно скалил свои прокуренные зубы по поводу, как он выразился, «моей неразборчивости в связях». Я же с маниакальным упорством публично уличенного во лжи пытался доказать, что это скорей нелепая оплошность, а не смысл всей жизни семьи Собчаков.
Глава 11
Торжество «Барбароссы»
…Будут последние первыми и первые последними…
Матфей, 20,16
Оглядываясь без радости на начало «Великого разгрома», нельзя обойти вниманием внезапно охватившую всех страсть к повальному переименованию всего, будь то город, учреждение, должность, государство, улица или название колбасы.
Нравственный императив отсутствовал начисто. Поэтому ударный маятник, запущенный умелой рукой из таящейся бездны нашей сокрушающей своей жестокостью жизни, разбивал исторические судьбы в прах, сметая все памятники на своем пути. При этом само значение любой легендарной личности смешивалось с дерьмом. После каждого удара этого маятника зрители праздновали победу, которой не было. Ибо вся эта кажущаяся революционность, по сути, представляла собой контрреволюцию, только, опять же, с удачно переиначенным названием: «демократическая антитоталитарная программа реформ».
Как сейчас уже очевидно многим, в мозговом центре враждебного нам Запада принимались абсолютно выверенные, беспроигрышные решения по завоеванию нашего рынка, уничтожению обороны, промышленности и культуры. События не только направлялись, но и обеспечивались расставляемыми по указке Запада кадрами, даже в оппозиции. Наше руководство превратилось полностью в марионеток западных кукловодов при возрастающей, также просчитанной не в Москве, политической и патриотической апатии всего народа.
В шуме и гаме разгула повальных переименований все же угадывался некий тщательно скрываемый смысл. Не имея возможности добиться обещанного избирателям улучшения жизни, да и не ставя перед собой такой цели, новая власть занялась имитацией бурной деятельности, для чего, например, все старые структуры управления безапелляционно объявлялись абсолютно непригодными для работы в новых условиях наступающего «светлого будущего» и по этой причине, ввиду неспособности соответствовать требуемому, немедленно подлежали простому, но эффективному переименованию. «Новый демократический порядок» разрушал все, к чему прикасался, и калечил души тех, кто пытался выжить.
Я помню, как «патрон» долго бился в поисках универсального названия всем многочисленным управлениям, главкам и другим звеньям, входившим в сферу подчиненности бывшему городскому исполкому. Назвать их «коллегиями» на манер петровских — получался вычурный анахронизм, «комиссиями» — отдавало запахом магазина подержанных вещей или, еще хуже, ВЧК, поэтому остановились на «комитетах», так как в голову больше ничего тогда не приходило, кроме таких, совершенно уж на западный манер наименований, как, скажем, «департаменты». Но сил для демонстрации подобного презрения к национальному укладу нашей страны в ту пору у «демократов» еще явно не хватало.
Во всей этой чехарде с переименованиями учреждений была еще одна притягательная сторона, ибо одной только смены самой вывески оказывалось достаточно, чтобы «посчитаться» со всеми строптивыми, но умеющими работать руководителями, а выбитые из-под них кресла раздать всяким единоверцам и прочим сподвижникам. Именно так к исполнительной власти пришел слой пастеризованных вольнодумцев, должностные обязанности которых сильно превышали возможности каждого из них. «…И стали последние первыми…» (Матфей, 20, 16).
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
