— Куда?!
— К хакану, — коротко бросил печенег, тот, что ответил вестоноше про холопов.
— Весть важная, — насмешливо сказал по-печенежски вестоноша, стянул с пальца кольцо и бросил его стражнику. — Передай хакану, и он сразу позовёт меня к себе.
Стражник несколько мгновений разглядывал кольцо, потом отставил копьё и скрылся в сенях.
Ждать пришлось недолго — печенег споро выскочил обратно на крыльцо и распахнул дверь:
— Каган ждёт.
Хакан Куря сидел на резном деревянном кресле, явно тоже славянской работы. Вестоноша учтиво поклонился, степной владыка кивнул ему на лавку:
— Садись и говори. Или грамоту давай.
По-русски хакан говорил хорошо, почти ничего не путая, не в пример его воям.
Вестоноша чуть помедлил, разглядывая хакана. За прошедшие годы Куря сильно постарел — в редкой рыжей бороде появилась обильная проседь, вокруг зелёных глаз рассыпалась сеточка мелких морщин. Но видно было, что и сила и сноровка хакану не изменили и ныне. Хмурые косматые брови под серебряной диадемой — подарком грецкого василевса — медленно поползли вверх, диадема шевельнулась — брызнули от самоцветов посторонь солнечные зайчики:
— Ну?!
— Прости, господине, задумался, — с полупоклоном ответил вестоноша и выложил на стол берестяной свиток.
— Ты ещё и думаешь? Зря, — недовольно буркнул Куря, ломая на бересте печать. Он развернул бересто и углубился в чтение.
Вестоноша, видя, что хакан на него не смотрит, огляделся — никогда ему ещё не доводилось бывать в зимнем тереме степного владыки. Стены были тёсаны вполне по-славянски, а вот очаг в углу был степной, как в войлочной юрте. На стенах висело оружие, как в домах богатых и знатный русичей, но оружие тож было степное — односторонние печенежьи мечи, короткие копья, укрюки и арканы, круглые щиты, плетёные из ивовых прутьев.
Ненадолго наступила тишина, и снаружи в открытое окно вдруг донеслась вместе с вечерней прохладой песня. Девичий голос пел по-русски, правильно выводя слова и держа голос:
Ой, то не вечер, то не вечер, — Мне малым-мало спалось. Мне малым-мало спалось. Ой, да во сне привиделось… Мне во сне привиделось, Будто конь мой вороной, Разыгрался, расплясался, Разрезвился подо мной.
Голос звенел, взлетая в сумрачное степное небо, где уже высыпали звёзды. Игрень невольно заслушался, даже зажмурился:
Ой, налетели ветры злые Со восточной стороны, Да сорвали чёрну шапку С моей буйной головы…
Хакан со стуком отбросил свиток, и вестоноша очнулся, открыл глаза. Куря, завидев его смущение, усмехнулся:
— Нравится?
Игрень опустил глаза и смолчал — ещё возьмёт да подарит хакан девушку, вот хлопот-то будет…
Куря хлопнул в ладоши — холоп, по облику алан или козарин, быстро внёс небольшой стол, кувшин, от которого вкусно пахло грецким вином и деревянную тарель с заежками.
— Это дочь моя поёт, младшая. У неё мать уруска, из уголичей, вот и научила, — пояснил степной владыка, разливая вино по кружкам, и вдруг добавил. — А ты думал, я не признал тебя, Сырчан?
— Кто я такой, чтобы напоминать о себе хакану? — пожал плечами вестоноша.
— Когда-то ты был близким другом бек-хана Илдея, — криво усмехнулся Куря. — Тогда ты не стеснялся говорить со мной.
— Это было давно, — равнодушно ответил Сырчан-Игрень.
— Не так уж и давно, — покачал головой хакан. — Тогда тебя уже звали Игренем.
— Это мать так пожелала, — обронил вестоноша, пряча лицо за кружкой. — Она тож русинка была, как и твоя жена, только не из уголичей, а из полян.
Помолчали, прихлёбывая вино.
— Как он погиб? — спросил Куря неожиданно.
— Кто? — не понял вестоноша.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— Бек-хан Илдей.
Перелесок расступался посторонь, пропуская урусскую дорогу, едва заметную и мало натоптанную. Не любят урусы ездить посуху. Горой, как они сами говорят. Больше-то водой, на лодках или кораблях.
Правый берег Днепра высок и крут, лесами порос. Дорог там мало, но проехать можно. А на левом, пологом берегу, дорог ещё меньше, понеже — болота. И потому та дорога на левобережье, кою печенеги в спешке избрали, мимо Любеча ни в коем случае не пройдёт.
Длинной змеёй текла от Чернигова к Любечу рать бек-хана Илдея, спешили верные друзья-печенеги на помощь к запертому в Родне великому князю Ярополку, старшему сыну великого Святослава Игорича.
Войско вышло из леса на ополье и невольно остоялось, сбилось в нестройную кучу. По всему ополью стройными рядами стояла латная пехота, стеной горели алые щиты, поблёскивало солнце на рожнах копий. И реял над ратью алый стяг с Рарогом.
Никаких сомнений в том, чья это рать, у бек-хана Илдея не было: на ополье стояло никак не менее двадцати пяти сотен пешей рати — у Ярополка такого войска и в помине нет.
Уже понимая, что это конец, Илдей обнажил меч и звонко проорал:
— Вперёд, кангары!
Честь воя не даст ему попасть в полон, — говорили во все времена. Печенегам, несмотря на то, что сочиняли про них досужие грецкие писаки — ведомо то Илдею было, ведомо! — тоже была ведома войская честь. С глухим горловым рёвом они хлынули вперёд, растекаясь вширь и вытягиваясь в лаву.
Словенско-варяжская рать, наставив копья, двинулась навстречь размеренным шагом.
Удар двух ратей был страшен. В треске ломающихся копий, звоне мечей и глухом стуке щитов, в клубах пыли страшная коловерть топталась на одном месте, не в силах пересилить. Словенские стрелы били железным свистящим дождём, и войско Илдея таяло.
И тут слева бросилась в наступ конница Владимиричей. Гуща боя перед Илдеем распалась, и он оказался лицом к лицу с конным словенским кметьем, вмиг узнав знамено на его щите:
— Добрин-беки?!
Добрыня в ответ только злобно оскалился, но не задержал удара ни на миг. Серое калёное железо бросилось в лицо степняку, и мир опрокинулся, становясь на дыбы…
— А ты как уцелел? — после недолгого молчания спросил хакан.
— Повезло, — пожал плечами Сырчан. — Близко к лесу был.
— Много раз я говорил брату моему, бек-хану Илдею, — задумчиво сказал Куря, комкая в руке бороду, — что не будёт добра от его дружбы со Святославом и Ярополком.
— Что теперь-то?
— И это верно, — понурился хакан. — Твои хозяева зовут меня в поход. Не время ныне, кочёвка у нас, но степные батыры умеют держать слово, ты знаешь это. Мы придём. Пора окончательно извести род Святослава.
Степь зашевелилась.
Закопошилась,
пошла,
заходила волнами.
К ставке Кури со всех сторон стекались мелкие загоны всадников — слух о новом походе, обещал золото, славу и рабов. Давно уж не было таких походов, подрос молодняк, те, кто не нюхал войн Святослава Игорича, но жаден был до удальства. Душа вновь просила великих походов и свершений.
Глава третья Вода песчаны, кровь песчаны
1
На выходе из хорома великого князя остановил теремной холоп-вестоноша:
— Княже… прибыл вестоноша от Волчьего Хвоста.
Владимир удивлённо выгнул бровь:
— Чего это вдруг? А зови…
Вестоноша привёз длинную, написанную свитке бересты грамоту от обоих воевод — и Волчьего Хвоста, и Роговича. Прочтя, великий князь бросил грамоту на стол, — она вмиг свернулась в трубку, как живая. Владимир Святославич несколько мгновений недвижно сидел, тупо глядя в пространство, потом задумчиво протянул, оттопырив нижнюю губу и теребя её пальцами:
— Н-да… Ишь, навыдумывали, умники высоколобые… И власть везде своя, и старший князь заместо великого… — и холодно усмехнулся. — Много хотят — словен иначе как в кулаке не удержать.
