– Мы это тоже знаем, – тихонько сказал Роман.
– Вы это прекратите, – сказал лоснящийся, поворачиваясь к нему. – Вы здесь не в пивной, вы здесь в учреждении. Что вы, собственно, имеете в виду?
– Я имею в виду, что это не есть диван, – сказал Роман. – Или, в доступной для вас форме, это есть не совсем диван. Это есть прибор, имеющий внешность дивана.
– Я попросил бы прекратить эти намеки, – решительно сказал лоснящийся. – Насчет доступной формы и все такое. Давайте каждый делать свое дело. Мое дело – прекратить разбазаривание, и я его прекращаю.
– Так, – звучно сказал седовласый. Сразу стало тихо. – Я беседовал с Кристобалем Хозевичем и с Федором Симеоновичем. Они полагают, что этот диван-транслятор представляет лишь музейную ценность. В свое время он принадлежал королю Рудольфу Второму, так что историческая ценность его неоспорима. Кроме того, года два назад, если память мне не изменяет, мы уже выписывали серийный транслятор… Кто его выписывал, вы не помните, Модест Матвеевич?
– Одну минутку, – сказал лоснящийся Модест Матвеевич и стал быстро листать записную книжку. – Одну минуточку… Транслятор двухходовой ТДХ-80Е Китежградского завода… По заявке товарища Бальзамо.
– Бальзамо работает на нем круглосуточно, – сказал Роман.
– И барахло этот ТДХ, – добавил Корнеев. – Избирательность на молекулярном уровне.
– Да-да, – сказал седовласый. – Я припоминаю. Был доклад об исследовании ТДХ. Действительно, кривая селективности не гладкая… Да. А этот… э… диван?
– Ручной труд, – быстро сказал Роман. – Безотказен. Конструкции Льва Бен Бецалеля. Бен Бецалель собирал и отлаживал его триста лет…
– Вот! – сказал лоснящийся Модест Матвеевич. – Вот как надо работать! Старик, а все делал сам.
Зеркало вдруг прокашлялось и сказало:
– Все оне помолодели, пробыв час в воде, и вышли из нее такими же красивыми, розовыми, молодыми и здоровыми, сильными и жизнерадостными, какими были в двадцать лет.
– Вот именно, – сказал Модест Матвеевич. Зеркало говорило голосом седовласого.
Седовласый досадливо поморщился.
– Не будем решать этот вопрос сейчас, – произнес он.
– А когда? – спросил грубый Корнеев.
– В пятницу на Ученом совете.
– Мы не можем разбазаривать реликвии, – вставил Модест Матвеевич.
– А мы что будем делать? – спросил грубый Корнеев.
Зеркало забубнило угрожающим замогильным голосом:
Видел я сам, как, подобравши черные платья,Шла босая Канидия, простоволосая, с воем,С ней и Сагана, постарше годами, и бледные обе.Страшны были на вид. Тут начали землю ногтямиОбе рыть и черного рвать зубами ягненка…
Седовласый, весь сморщившись, подошел к зеркалу, запустил в него руку по плечо и чем-то щелкнул. Зеркало замолчало.
– Так, – сказал седовласый. – Вопрос о вашей группе мы тоже решим на совете. А вы… – По лицу его было видно, что он забыл имя-отчество Корнеева, – вы пока воздержитесь… э… от посещения музея.
С этими словами он вышел из комнаты. Через дверь.
– Добились своего, – сказал Корнеев сквозь зубы, глядя на Модеста Матвеевича.
– Разбазаривать не дам, – коротко ответил тот, засовывая во внутренний карман записную книжку.
– Разбазаривать! – сказал Корнеев. – Плевать вам на все это. Вас отчетность беспокоит. Лишнюю графу вводить неохота.
– Вы это прекратите, – сказал непреклонный Модест Матвеевич. – Мы еще назначим комиссию и посмотрим, не повреждена ли реликвия…
– Инвентарный номер одиннадцать двадцать три, – вполголоса добавил Роман.
– В таком вот аксепте, – величественно произнес Модест Матвеевич, повернулся и увидел меня. – А вы что здесь делаете? – осведомился он. – Почему это вы здесь спите?
– Я… – начал я.
– Вы спали на диване, – провозгласил ледяным тоном Модест, сверля меня взглядом контрразведчика. – Вам известно, что это прибор?
– Нет, – сказал я. – То есть теперь известно, конечно.
– Модест Матвеевич! – воскликнул горбоносый Роман. – Это же наш новый программист, Саша Привалов!
– А почему он здесь спит? Почему не в общежитии?
– Он еще не зачислен, – сказал Роман, обнимая меня за талию.
– Тем более!
– Значит, пусть спит на улице? – злобно спросил Корнеев.
– Вы это прекратите, – сказал Модест. – Есть общежитие, есть гостиница, а здесь музей, госучреждение. Если все будут спать в музеях… Вы откуда?
– Из Ленинграда, – сказал я мрачно.
– Вот если я приеду в Ленинград и пойду спать в Эрмитаж?
– Пожалуйста, – сказал я, пожимая плечами.
Роман все держал меня за талию.
– Модест Матвеевич, вы совершенно правы, непорядок, но сегодня он будет ночевать у меня.
– Это другое дело. Это пожалуйста, – великодушно разрешил Модест. Он хозяйским взглядом окинул комнату, увидел отпечатки на потолке и сразу же посмотрел на мои ноги. К счастью, я был босиком. – В таком вот аксепте, – сказал он, поправил рухлядь на вешалке и вышел.
– Д-дубина, – выдавил из себя Корнеев. – Пень. – Он сел на диван и взялся за голову. – Ну их всех к черту. Сегодня же ночью опять утащу.
– Спокойно, – ласково сказал Роман. – Ничего страшного. Нам просто немножко не повезло. Ты заметил, какой это Янус?
– Ну? – сказал Корнеев безнадежно.
– Это же А-Янус.
Корнеев поднял голову.
– И какая разница?
– Огромная, – сказал Роман и подмигнул. – Потому что У-Янус улетел в Москву. И в частности – по поводу этого дивана. Понял, расхититель музейных ценностей?
– Слушай, ты меня спасаешь, – сказал Корнеев, и я впервые увидел, как он улыбается.
– Дело в том, Саша, – сказал Роман, обращаясь ко мне, – что у нас идеальный директор. Он один в двух лицах. Есть А-Янус Полуэктович и У-Янус Полуэктович. У-Янус – это крупный ученый международного класса. Что же касается А-Януса, то это довольно обыкновенный администратор.
– Близнецы? – осторожно спросил я.
– Да нет, это один и тот же человек. Только он один в двух лицах.
– Ясно, – сказал я и стал надевать ботинки.
– Ничего, Саша, скоро все узнаешь, – сказал Роман ободряюще.
Я поднял голову.
– То есть?
– Нам нужен программист, – проникновенно сказал Роман.
– Мне очень нужен программист, – сказал Корнеев, оживляясь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
