мысли проясняются...
Не дожидаясь разрешения, Морозини достал из кармана золотой портсигар с выгравированным на нем княжеским гербом, вынул оттуда тонкую сигарету, предложил закурить и хозяину, от чего тот в немом негодовании отказался, покачав головой, спокойно прикурил, выпустил два-три клуба дыма и только тогда заявил, скрестив свои длинные ноги и не забыв позаботиться о складке на брюках:
– Что бы вы там ни думали, идея завладеть портретом королевы Хуаны никогда не приходила мне в голову. Зато я бы дорого дал за сведения об изумительном рубине, который на нем изображен: о том, что на шее у королевы. Меня интересует, что с ним стало. И если кто-то и может ответить на этот вопрос, то только вы. Если верить слухам, никто в мире не знает больше вас о несчастной королеве, которая никогда не правила.
– А почему вас интересует именно этот камень, а не какой-то другой?
– Вы коллекционер, и я тоже. Вы должны были бы понять меня с полуслова, но я постараюсь выразиться более определенно. У меня есть все основания считать, что я ищу именно этот рубин: проклятый камень, приносящий несчастья и способный приносить их и в будущем, до тех пор, пока он не вернется к своему законному владельцу.
– Естественно, к его величеству королю!
– Никоим образом, и это отлично вам известно. Разве вы не знаете, кому принадлежал этот кабошон прежде, чем его подарили Изабелле Католичке, которая, в свою очередь, передала его дочери, когда та вступала в брак с Филиппом Красивым?
Глаза старика засверкали ненавистью: – С этой свиньей! С этим фламандцем, который завладел самой прекрасной жемчужиной Испании лишь для того, чтобы втоптать ее в грязь!
– Не стану с вами спорить. Но признайте: обладание этим чудесным рубином совсем не принесло счастья вашей королеве.
– Может, вы и правы, но у меня нет ни малейшего желания ради вас вспоминать эту историю. О том, перед чем благоговеешь, можно говорить лишь с теми людьми, в которых рассчитываешь найти понимание. Вы к ним не относитесь, вы ведь даже не испанец.
– Лично я отнюдь не сожалею о том, что не испанец, и вам придется с этим смириться. Но поскольку вы, кажется, меня не поняли, скажу яснее: это вы украли портрет, или его украл для вас один из слуг, передавший картину через стену переодетому в нищего сообщнику, который поспешил отнести похищенное в дом вашего брата... Что такое? Вам нездоровится?
Это было еще мягко сказано. Маркиз внезапно сделался пурпурно-фиолетовым, казалось, он вот-вот задохнется. Но, видя, что Морозини готов броситься ему на помощь, Фуенте Салида вытянул вперед длинную тощую руку, чтобы защититься от него, и завизжал:
– Это уж слишком! У... Убирайтесь вон! Прочь отсюда!
– Успокойтесь, пожалуйста. Я здесь не для того, чтобы судить вас, еще меньше – для того, чтобы забрать у вас портрет. Я даже не прошу вас признаться в краже и даю честное слово никому не сообщать о ней, если вы дадите мне взамен то, за чем я сюда пришел...
Мало-помалу лицо «дона Базилио» приобретало свой нормальный цвет.
– Я считал вас другом доньи Аны.
– Мы стали друзьями с тех пор, как она защитила меня от судебной ошибки. Но, тем не менее, хочу сказать: мне глубоко безразлично, вернется ли к ней картина. Больше того, я не уверен, что ей самой этого хочется...
– Смеетесь?
– Ни в коей мере. С портретом связаны странные ночные визиты, происходящие ежегодно в Каса де Пилатос. И, кстати, надо сразу же предупредить вас: вы можете унаследовать эту традицию.
Маркиз пожал худыми плечами.
– Если речь идет о призраке, то знайте: я их не боюсь. В этом доме один уже есть.
Морозини отметил про себя, что эти слова похожи на признание в краже, но вслух ничего говорить не стал. Только еще шире улыбнулся, надеясь, что так его вопрос прозвучит убедительнее:
– Значит, вы согласны поговорить со мной о рубине?
Старый маркиз больше не колебался. Он откинулся на спинку кресла, еще прочнее уперся локтями в подлокотники и соединил кончики пальцев.
– В конце концов, почему бы и нет? Но предупреждаю: мне известно не все. Так, например, я представления не имею, где камень может находиться сейчас. Не исключено, что он безвозвратно утерян.
– Такие поиски и составляют суть моей профессии, – со всей серьезностью произнес Альдо. – Не скрою, однако, что они доставляют мне удовольствие. История всегда была для меня садом чудес: прогуливаясь по нему, порой рискуешь жизнью, зато он умеет вознаградить, вас за это ни с чем не сравнимой радостью.
– Я начинаю верить, что мы можем прийти согласию, – сказал, внезапно смягчившись, старик. – Как вы уже знаете, королева Изабелла подарила этот восхитительный камень, который мы видели на портрете, своей дочери Хуане в день, когда принцесса отплывала из Ларедо в Нидерланды, где ее ожидал избранный для нее супруг. Это был завидный брак даже для инфанты: Филипп Австрийский по материнской линии – потомок герцогов Бургундских, которых называли великими герцогами Запада, был сыном императора Максимилиана. Он был молод, считался красивым... Хуана верила, что плывет к счастью. Счастье! Как будто это утешение ничтожных людей может существовать для принцессы! В том же 1496 году должно было состояться и второе бракосочетание: сестра Филиппа, принцесса Маргарита, выходила замуж за старшего брата Хуаны, наследника испанского трона. Корабли, отвозившие инфанту, должны были вернуться обратно с невестой принца...
Рассказчик умолк и хлопнул в ладоши – по этому знаку прибежала служанка, и маркиз отдал ей краткое приказание. Чуть позже женщина явилась снова – на этот раз с подносом, на котором стояли два оловянных кубка и графин с вином. Почтительно присев в реверансе, служанка поставила все это на стол перед хозяином. Не вымолвив ни слова, маркиз наполнил кубки и предложил один из них своему гостю.
– Попробуйте «Амонтильядо», – посоветовал он. – Если вы знаете толк в винах, вам должно понравиться...
Даже если бы это был яд Борджиа, Морозини согласился бы выпить зелье – ведь оно служило знаком примирения. Но это было вино, к тому же приятное на вкус: мягкое и очень душистое.
По всей видимости, Фуенте Салида нужно было подкрепиться: он один за другим осушил два кубка подряд.
– Не знаю, ваш рубин тому виной или что-то еще, – вновь заговорил он, – но в августе громадную флотилию – сто двадцать кораблей! – изрядно потрепала в Ла-Манше сильная буря. Ища убежища, они отправились в Англию, где несколько кораблей пропали. Слава Богу,
