class="p1">На гладкой макушке черепа чудом держалась лихо заломленная фуражка кригсмарине.
— Мы его съели, — честно признался старейшина. — Мы съели его, потому что уважали. А тебя не уважаем, нет. И не надейся.
Русского они, впрочем, тоже не уважали — из-за того, что он приучил их пить перебродившие кокосы.
Так что у них обоих был шанс без боязни вечно выходить на берег без старомодного шу-шу и проводить время впустую.
Ну и вить длинную нить истории про жабу. Скок-поскок, вышла жаба за порог, гуси-лебеди летят, жабу видеть не хотят.
Жаба эта не давала покоя Карлсону, и он сконцентрировался на жабе. Эти земноводные — такие путешественники. У них есть чувство полёта, он знал это точно — и хорошо помнил историю про зелёное существо, что болталось на палке или ветке между двумя птицами.
Русский рассказывал ему про жабу бесконечно, жаба испытывала неимоверные лишения, жаба в поле выбегала и охотник… Но грохот прибоя милосердно заглушал слова русского.
В полнолуние они сидели рядом на берегу, и русский, тыкая пальцем в огромный диск, лежавший на горизонте, рассказывал, что там живут лунная жаба и лунный заяц. Заяц — это ян, а жаба, трёхлапая лунная жаба — инь.
И два этих зверя только и живут на Луне.
Мысль о жабе, что повадилась выходить на дорогу, нашла палку с веткой, договорилась с птицами, не оставляла Карлсона.
Он пошёл к старейшине и спросил его о войне.
Тот отвечал, что война всегда — лучшее время.
Когда была война, было много интересного.
Карлсон рассказал, как воевал в Европе, и что там убили много миллионов людей.
Старейшина впервые посмотрел на него с уважением, и спросил, много ли он съел врагов.
Послушав, как врёт Карлсон, он всё равно опечалился тем, что их всех не съели.
Впрочем, старик согласился, что война — самое интересное в жизни людей.
Карлсон спросил его, хотел бы он, чтобы это время вернулось?
Старик отвечал, что это единственное его желание — если прилетят самолёты, то вернётся и война.
Карлсон согласился, что это часто связано, и где война, там всегда самолёты, хотя можно и наоборот.
Он снова спросил старика, помнит ли он, что было, прежде чем самолёты прилетали.
— О, да, — отвечал туземец. — Тут было много людей, что бегали по песку и махали руками.
— Значит, надо сделать так же, как тогда.
Несколько дней они бегали по пустой полосе и махали руками.
Ничего из этого не вышло.
— Мы что-то упустили, — сказал Карлсон. — Что было ещё?
И тогда они вместе построили несколько соломенных самолётов, расположив их так, как стояли те, прежние.
Теперь старейшина смотрел на Карлсона с уважением, и тому казалось, что иногда он облизывается.
Потом они построили заправочную станцию.
Она вышла небольшая, но русский сделал столько кокосового вина, что хватило бы на заправку настоящей «Катилины». После этого работа надолго остановилась.
Когда они начали её снова, то Карлсон взял командование на себя — он велел туземцам каждое утро строиться и ходить повсюду гуськом.
Русский смотрел на всё это презрительно.
Карлсон даже обижался:
— Вы же сами рассказывали мне историю про жабу и стрелу? А ещё историю про то, как у вас на родине кладут жабу в молоко? А потом историю про то, как две жабы упали в это молоко, и одна не хотела умирать? И историю про то, как две жабы упали в миску с кетчупом, а одна сдалась и утонула, а вторая стала быстро сучить лапками и сбила кетчуп обратно в томаты?
Но русский был прав — ничего не выходило.
И Карлсон пришёл к старейшине и сказал, что ничего не выходит, потому что они что-то забыли.
— Точно, — ответил старик. — Ещё была специальная хижина. Люди в этой хижине громко кричали в специальный ящик и ругались. А потом прилетали самолёты.
И туземцы под началом Карлсона построили хижину и принесли несколько коробок на выбор.
Карлсон выбрал подходящую и нарисовал на ней углём ручки и кнопки.
Потом он вставил в неё полую трубку и набрал в лёгкие воздух.
И стоило только ему заорать в эту трубку «Я — жаба, я жаба!», как в небе, где-то далеко, сгустился тонкий металлический звук.
Ещё не поднимая головы от своего ящика, Карлсон уже знал, что это такое.
Извините, если кого обидел.
22 декабря 2012
История про то, что два раза не вставать (2012-12-23)
— Японский ресторан. Халяльная кухня. Официанты-старообрядцы. Играет цыганский оркестр!
— Еврей на кассе!
И, чтобы два раза не вставать, скажу: в восьмидесятые годы я в разных статьях то и дело читал фразу о признаке антисемита, согласно которому он говорит: "Нет, я не антисемит, у меня есть друзья евреи — вот, и вот".
И уж как сказал такое — ясно, что антисемит.
У него копыта из-под брюк и он детей ест.
Хоть я и считаю, что главная беда обычного антисемитизма в том, что он упрощает мир, упрощает причины сложных процессов, которые должны быть объяснены кропотливо и сложно, через некоторый труд мысли, мне интересно другое.
Интересует меня механизм определения — и тот самый признак мне был не очень понятен, хоть я особенно над ним не задумывался. А вот теперь, став за эти годы совершенным мизантропом, я решил, что эта фраза для меня очень верна. То есть мне интересно, как люди живут и как себя определяют. Что едят, и что не едят. В какую сторону кланяются. На что плюют. Наливать ли ему, прятать ли говядину со стола.
Мне не очень интересны нации, а интересны конкретные люди. При этом ещё одним признаком антисемитизма в журнале "Огонёк" называли знание национальности.
Приводили пример какого-то советского дирижёра, что отбивался за границей от своего иностранного коллеги, и говорил, что у него в оркестре — половина евреи. Иностранный же дирижёр ему отвечал, что и вовсе не знает, сколько у него евреев в оркестре, и это незнание это должно было доказывать, что в одном случае антисемитизм есть, а в другом — нет. Оставив в стороне позднюю мысль о том, что у обоих в оркестрах нормальный состав мог быть на самом деле стопроцентным (я тогда завёл роман с виолончелисткой и, глядя в потолок, много наслушался о музыкальных нравах), я вдруг понял, что руководитель, который не знает, чтут ли субботу его подчинённые, или же им время от времени нужно поклоняться макаронному монстру — явление странное.
Извините, если
