у Турции курган Зеленый холм, на котором через два-три дня должны были по всем расчетам стоять французские тридцатисантиметровые мортиры, чтобы под их прикрытием еще через несколько дней внезапным штурмом в больших силах захватить неожиданно вскочившие перед Малаховым два досадных редута, а может быть, и всю Корабельную, и тем блистательно закончить осаду.
Впереди, в секретах, лежали пластуны под командой своего неизменного батьки шестидесятилетнего есаула Даниленка, который вот уже несколько месяцев провел на аванпостах, но не был ни разу ранен. Пластуны доносили, что со стороны французов слышны им стуки кирок и лопат: там тоже усердно работали в траншеях, проклиная каменистый грунт. С виду тихая, дождливая ночь полна была напряжения и пылких надежд.
Офицеры батальона не сходились кучкой, как это непременно сделали бы на учении; каждый ротный был на участке своей роты, а младшие офицеры – при своих взводах. Дело шло, хотя и не так успешно, как того хотелось бы саперам, но шло и время, и уже подвигалось к трем часам утра, когда какой-то рокот, точно от тарахтящей по камням телеги, раздался на левом фланге работ.
– Что это? Что там такое? – встревоженно пробормотал Бородатов, бывший недалеко от левого фланга.
Пожилой рядовой солдат, работавший около него, выдохнул горестно:
– Э-эх! Всю нам обедню испортил!.. Это же наш новый батюшка, кажись…
– Батюшка ваш?.. Священник?
– По голосу будто он, так точно.
– Зачем же он тут?.. Добеги, скажи, что нельзя тут! – заторопился Бородатов, потому что продолжался рокот.
– Слушаю! – И солдат, пригнувшись, точно его могли разглядеть и поднять пальбу французы, побежал на левый фланг окопа.
Это действительно был иеромонах Иоанникий.
– Батюшка! Нельзя так! Вполне нехорошо! – укоризненно и сразу выпалил солдат вполголоса первое, что пришло на ум.
От монаха пахло водкой.
– Ты-ы что это за птица такая? – чуть не в голос рявкнул Иоанникий.
– Девятой роты рядовой Егор Мартышин! – привычно на вопрос «кто?» ответил солдат шепотом и добавил: – А вас прошу, батюшка, неприятелю знать не давайте-с!
– Как же ты смеешь мне вдруг… слова такие? – изумился Иоанникий.
– Послан я начальством, а не сам…
Но тут подбежал уже и сам Бородатов, шипя:
– Тише! Пожалуйста, тише!
– А ты кто такой? – обратился к нему Иоанникий.
– Мне принято говорить «вы»: я офицер!.. Говорите, пожалуйста, шепотом. Что вам здесь нужно?
– Как так «что нужно»? – несколько как бы опешил монах. – Я пришел к своим овцам духовным, а ты…
– Никаких овец тут нет, тут защитники отечества… Прошу вас, оставьте нас сейчас же!
– Так я тебя взял и послушался такого! – буркнул монах.
– Иди доложи командиру батальона! – повернулся к Мартышину Бородатов.
Мартышин метнулся в темноту, успев только сказать при этом:
– Вот наказанье осподне!
– Я вас умоляю, батюшка, вернитесь в свою палатку, – очень просительно и учтиво, насколько мог себя осилить, проговорил Бородатов.
– Те-те-те!.. Три шага вперед! Разевай рот!.. Имя? – командным тоном, хотя даже и не в четверть своего голоса, но с выражением отозвался ему Иоанникий.
Это была придуманная им самим команда солдатам, которые говели у него на первой неделе шедшего теперь Великого поста.
Мартышину не пришлось далеко бежать: командир батальона майор Лештуков поспешно шел уже сам на неожиданный шум на левом фланге. Подойдя к монаху, он взял его под локоть и прошептал внушительно:
– Пойдемте-ка, батюшка, в лагерь!
Он повернул его кругом, и, к удивлению Бородатова, выпивший огромный иеромонах безмолвной тенью пошел рядом с ним.
– Проводи-ка своего батюшку до лагеря, а то еще заблудится, попадет к французам, – сказал Бородатов Мартышину Егору.
– Вот наказание с таким! – отозвался Егор прежним тоном и ринулся, уткнув голову в плечи, следом за уходившими, понимая без дальних расспросов, что батальонный не может же далеко уйти от своего батальона, а подвыпивший иеромонах действительно, пожалуй, не найдет один обратной дороги к лагерю.
Чуть забрезжила утренняя полоса на море, отделяя воду от неба, вернулись лишние люди из ложементов и пластуны со своим заколдованным есаулом. В ложементах остались только штуцерники, а в вырытой за ночь траншее в полной безопасности от пуль можно уже было продолжать работы и днем.
И когда развернулось утро, те из англичан против третьего бастиона, которые держали за русских, торжествующе получали с проигравших пари.
Правда, пока через Зеленый холм и в обе стороны от него протянута была только узенькая ленточка окопа, но заметно было, что кирки и лопаты продолжали там действовать неутомимо, и дымки выстрелов белели, расплываясь впереди окопа из ложементов: там русские охотники перестреливались с французскими «головорезами» из своих ложементов.
Французы были поражены. Они открыли по русским работам на Зеленом холме оживленную пальбу из орудий, но на защиту новорожденного люнета выступили батареи с Малахова, а вечером сюда на работу пришли уже остальные батальоны Камчатского полка, и люнет от полка, давшего ему жизнь, получил и свое имя. Впрочем, чаще потом звали его просто Камчаткой.
Глава вторая
Истомин
I
Это было несколько странно, пожалуй, однако оказалось вполне возможным, что два адмирала враждебных армий – командующий английской эскадрой в Черном море Лайонс и командующий 4-й оборонительной дистанцией, центром которой был грозный Корниловский бастион, Владимир Иванович Истомин, – обменялись дружественными письмами в конце ноября – начале декабря 1854 года.
Они познакомились в водах Средиземного моря за несколько лет до войны, и Лайонс в своем письме вспоминал это. Между прочим, он припомнил и то, что Истомину очень нравился честерский сыр, и вместе с письмом прислал ему с парламентером этого сыру.
Истомин приказал зажарить седло дикой козы, как самое вкусное место этой дичи, и, отдарив им Лайонса, послал ему такое письмо: «Любезный адмирал! Я был очень доволен вашей присылкой; она привела мне на память наше крейсерство, от которого сохранились у меня неизгладимые впечатления, и вызвала передо мной со всей живою обстановкой то время, какого теперь нет. Я не забуду Афины и Мальту.
Ныне, через столько лет, мы опять вблизи друг от друга, но хотя мне и можно вас слышать, чему доказательством служит 5 (17) октября, когда голос мощного «Агамемнона» раздался очень близко, но я не могу пожать вам руку.
В таких-то слишком, по-моему, церемонных формах благодарю я вас за добрую память и за дружескую присылку. Позвольте мне в свою очередь предложить вам добычу недавней охоты: крымские дикие козы превосходны.
Вы отдаете справедливость нашим морякам, любезный адмирал: они действительно заслуживают похвалу судьи, столь сведущего, но, как мне кажется, несколько взыскательного. Они – наша гордость и наша радость!..
Примите, любезный адмирал, изъявление моей преданности».
Упомянутый в этом письме трехдечный
