Осенью Клаузен вернулся в Шанхай, но здесь его ждали неудачи — связь с «Висбаденом» была затруднена, советский радист почти не слышал его. Макс долго ломал голову и пришел к выводу, что одна из причин в том, что передачи ведутся с нижнего этажа.
На третьем этаже под той же крышей жила одинокая молодая финка, давно приехавшая в Шанхай из России. Ее звали Анна. После долгих переговоров Анна согласилась поменяться квартирой с немцем. Так они познакомились.
Анна не долго жила внизу, вскоре она переселилась обратно: они с Клаузеном решили пожениться…
Но в подпольных условиях женитьба не простое дело, Зорге долго раздумывал, что-то выяснял, проверял, прежде чем разрешить своему радисту осуществить его намерение.
В поле зрения Зорге был еще один круг лиц, которому он придавал определенное значение, — это колония белогвардейцев во главе с атаманом Семеновым.
Эмигранты собирались в кабачке, в подвале с отсыревшими стенами, который содержал штабс-капитан Ткаченко на авеню Жоффр, недалеко от квартиры Зорге. «Главная квартира», как торжественно называли эмигранты свой клуб, помещалась позади бара в бывшей кладовой.
В переднем углу в старом золоченом киоте висела тусклая икона Николая-чудотворца, рядом на стене портрет царя Николая II, а под ним две скрещенные сабли с георгиевской лентой. В «главную квартиру» допускали только избранных, остальные собирались в большом зале, где сводчатые окна и потолки напоминали притвор обнищавшего храма. Посредине зала была невысокая эстрада, на которой стоял рояль и больше ничего не могло поместиться. Певица — дама в годах — исполняла старинные романсы, аккомпанируя себе на рояле. Ее грустно слушали, подперев подбородки кулаками, а когда пьянели, сами начинали петь «Боже, царя храни…»
Иногда в кабачок заходил певец Вертинский — высокий, пахнущий дорогими духами, элегантный, с золотыми перстнями на пальцах. На него глядели завистливо, потому что он жил лучше других эмигрантов и считался в Шанхае самым модным певцом. Артист заказывал двойную отбивную котлету, пил много пива, смирновской водки, говорил громко, уверенно, раскатисто хохотал. Иногда его подобострастно просили, и он соглашался что-то спеть даром. Пел грустные песни о родине, которая далеко, о минувших днях, о надоевших тропических странах. Потом уходил, разбередив себя и других.
К журналисту Джонсону в кабачке штабс-капитана Ткаченко относились с подчеркнутым вниманием, заискивали перед ним, часто заговаривали о своих нуждах, жаловались на интриги, бахвалились своим прошлым, предлагали принять участие в выгодном деле, где нужен лишь небольшой капиталец… Рихард не выказывал любопытства, рассеянно слушал эмигрантские пересуды, разыгрывал грубоватого гуляку-иностранца, который любит кутнуть, но знает счет деньгам. Иногда он за кого-то платил, кому-то одалживал по мелочам, в меру и сдержанно, чтобы не прослыть мотом. Здесь мистер Джонсон проявлял свои привычки и странности, но к ним относились терпимо. В разгар веселья он вдруг среди ночи просил тапершу сыграть Баха, задумчиво слушал и ревниво следил, чтобы в зале была полная тишина. Как-то раз он обрушился на подвыпившего белоэмигранта, который пытался танцевать под звуки торжественной оратории. Мистер Джонсон вытолкал святотатца за дверь. Когда умолкли последние аккорды, Рихард подошел к даме, игравшей Баха, поцеловал ей руку и положил на пианино несколько зеленых долларовых бумажек. Все это заметили, и таперша, бывшая воспитанница института благородных девиц, зарделась от удовольствия.
Здесь все говорили по-русски, но ни единым жестом Рихард не выдал, что он знает русский язык, ни одно русское слово не сорвалось с его губ. Он с безразличным видом слушал эмигрантские разговоры и терпеливо ждал…
Бывал здесь и атаман Семенов — плотный, с тяжелой шеей и торчащими, как у кайзера Вильгельма, усами. Как-то раз атаман присел за общий стол, за которым уже сидел Зорге. У Семенова было монгольское лицо и кривые ноги кавалериста. Вместе с атаманом пришел барон Сухантон, адъютант последнего русского царя, человек с бледным, анемичным лицом. Они разговаривали между собой, явно стараясь вовлечь в беседу интересовавшего их журналиста Джонсона. Здесь его считали американским корреспондентом, и Зорге не стал рассеивать их заблуждение.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Семенов заговорил о России, о Забайкалье, где он воевал с большевиками в гражданскую войну. Атаман обращался уже к «мистеру Джонсону», однако Зорге не проявлял интереса к его словам и только бросил фразу:
— Все это прошлое, русская эмиграция, вероятно, давно уже сошла с арены истории…
Слова журналиста задели атамана, он стал возражать: да знает ли мистер Джонсон, что он, атаман Семенов, должен был возглавить русское государство в Приморье и Забайкалье, но его лишили поддержки. Американцы и англичане первыми покинули Владивосток…
— Видите ли, — вступил в разговор Сухантон, — атамана Григория Михайловича Семенова поддерживали все воюющие с большевиками страны. Однако наилучшие, контакты были с японской армией. Командующий Квантунской армией генерал Тачи-бана, который в свое время командовал оккупационными войсками в Сибири, сам предложил поддержку. Потом это подтвердил граф Мацудайра от лица японского правительства. Нам обещали деньги, оружие, амуницию…
Зорге безразлично пожал плечами и заговорил о чем-то другом с подошедшим к нему знакомым, подчеркивая свою незаинтересованность затронутой темой.
Они случайно встречались и позже. Атаман Семенов говорил все более откровенно. Он упрекал американцев, которые не довели до логического завершения интервенцию на Дальнем Востоке. Логическим завершением атаман считал бы создание государства в Приморье и Забайкалье, в котором главенствующая роль была бы отведена «здоровым силам российской эмиграции». Семенов хвалил японцев, снова вспоминал о своих встречах с ними, уважительно отзывался о генерале Араки, с которым до сих пор имеет честь поддерживать дружеские отношения. В то же время атаман осторожно намекал, что было бы неплохо проинформировать заинтересованные американские круги о современной политической обстановке. Дело в том, что он, атаман Семенов, до сих пор считается единственным кандидатом на пост главы нового забайкальского государства и не возражал бы заранее вступить в деловые отношения с американцами. Все это в будущем окупится с лихвой, американцы не останутся в проигрыше.
Постепенно для Рихарда Зорге раскрывалась картина нового белоэмигрантского заговора, который вдохновлялся генералом Араки.
Семенов располагал войсками в 12–15 тысяч сабель, размещенными в Северном Китае с тайного благословения Чан Кайши. Но основную роль здесь играли японцы. Это они давали атаману оружие и предоставили ему финансовый заем. Но денег все равно не хватало, и Семенов искал новые возможности для того, чтобы где-то их раздобыть. В японском генеральном штабе, как понял Зорге, разработали план, по которому в нужный момент войска Семенова перейдут через советскую границу, поведут стремительное наступление в направлении Якутска, затем из бассейна реки Лены ударят на юг, захватят Байкал и перережут сибирскую железную дорогу. Атаману помогут бурятские и монгольские князьки, с которыми ему удалось наладить связи и о многом договориться.
Сидя в «главной квартире» под портретом Николая II, Семенов и Сухантон не раз обсуждали основы плана новой интервенции. Атамана не устраивало то, что Араки слишком медлит с выполнением плана, скупится на расходы, от чего создается впечатление, будто японские военные круги потеряли интерес к ими же задуманному варианту. Конечно, атаман Семенов, как будущий руководитель сибирского похода, отлично понимает, что одними своими силами в 15 тысяч сабель он не сможет нанести решающего удара большевикам. Атаман только начнет, но закреплять первый удар должны будут японские войска. Конечно, хотелось бы привлечь сюда еще и другие силы…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Флирт японцев с атаманом Семеновым тянулся долго и оборвался неожиданно для атамана «мукденским инцидентом». Атаман Семенов временно отодвигался японской военщиной на задний план.
