гробу, и спор в конце концов сводится к тому, кто первым принесет белье или плащ; безымянный должен посредничать при входе Петра в палладиум Анны, он должен удовлетворить любопытство Петра у груди Иисуса! Если бы Четвертый предоставил это состязание и борьбу ему! Сама борьба ужасно мелочна и незначительна и в конце концов оказывается настолько безуспешной, что Лука и Матфей вынуждают Четвертого отдать Петру должность пастыря.
Но четвертый важен еще и помимо Петра! Именно ему Иисус говорит «нет! нет!», неизвестно когда, как и где указав, чтобы он оставался, пока не придет снова. А когда Иисус говорит, что может сказать это безымянному? Когда четвертый человек в столь позднее время скопировал из рассказа Луки о рыбалке Петра запись о том, что Господь сказал Петру следовать за Ним, теперь, когда Четвертый продолжает рассказывать, что Петр оборачивается, видит безымянного человека, идущего за ним, и говорит Иисусу: «Господи, что он делает?».
Но когда Четвертый говорит, что из этих слов Господа сложилось мнение, что этот безымянный ученик не умрет, не ссылается ли он при этом на реальное представление о том времени? На легенду? Не должен ли тогда безымянный ученик быть определенным, известным человеком?
Как мы можем быть впечатлены Евангелием, которое для нас совершенно не существует?
Безымянный — это весьма туманная фигура, впервые сформированная самим Четвертым, и в этом Четвертый действительно однажды не ошибся, как автор введя такую фигуру в свое повествование. Прежде всего, он хотел создать впечатление, что существует еще Евангелие, которое исходит от очевидца и написано непосредственно им. Расплывчатая фигура была единственным достойным автором такого произведения, как Четвертое Евангелие.
В Четвертом Евангелии история предстает перед нами в своем высшем совершенстве, в своей истине, как раскрытая тайна. Может показаться, что Синоптические Евангелия как пластическое отображение тех же идей стоят выше Четвертого, так же как богословие Отцов Церкви, мистика Средневековья, символизм Реформации как пластические, завершенные формы стоят над узостью, бессодержательностью и нигилистической путаницей современного богословия. Но это лишь иллюзия. Относительное первенство нельзя найти ни в том, ни в другом, ни в этих церковных творениях, ни в синопсисе, — и если уж говорить о целостном, то только о Марке. Но эту более сдержанную, более плотную форму даже с полным правом нельзя назвать пластичной и человечной. Посмотрим на догматическое исполнение Августина, Ансельма, Хью, Лютера, Кальвина, которое имело бы человеческий вид, внутреннюю форму, опору, истинную связность! Хоть один догматический текст! Чудовищная узость, ошеломляющая противоречивость, ходульная навязчивость скрыты только в классических произведениях этих людей, да и то весьма плохо, под обманчивым покровом более жесткой формы. Новейшие классические произведения тоже представляют нам только узость, только противоречие, только навязчивость, причем представляют именно как таковую, без какого-либо дальнейшего содержания. Предлагая нам навязчивое ничто, они лишь демонстрируют истинную суть; раскрывая секрет, они и являются настоящей классикой.
Так и Четвертый предал критически раскрытую нами тайну Евангелия — заслуга, предопределившая ему стать идеалом и кумиром новейших классических богословов и поистине сделавшая его их идолом.
Примечания
1
Де Ветте, Вильгельм Мартин Леберехт (1780–1849) — Христианский гебраист и библейский критик.
2
Наиболее удачными являются комментарии по поводу сообщения в четвертом Евангелии о том, что Иисус крестил Иисуса — сам Вайс говорит, что кардинальный момент критики заключается в решении этого вопроса, который он решил — и яркой дискуссии об отношениях с Иисусом Крестителем. Просто решив эти два вопроса, Вайс дал новую жизнь критике и дал толчок, который, если его правильно направить, приведет к окончательному итогу.
3
Самодовольство апологетики, которая также не обращала внимания на сочинения Вайса и презирала счастливые, вызывающие разногласия взгляды, с помощью которых Вайс открывал внутренний характер Четвертого Евангелия. Апологетика не поняла перста судьбы, постучавшегося в ворота: поэтому она может теперь умереть нераскаянной смертью, если ее застигнет врасплох падение ее здания.
Реестр вины в апологетике в последнее время пополнился настолько быстро, что внезапно настал час расплаты. Последним ее позорным поступком было жестокое обращение с нерушимой основой книги Лютцльбергера. Апологеты в один голос сделали удобный вывод из слабой и заведомо несостоятельной части этой книги, что ядро для них ничто, Llene, mono, tdekol, uparsio! Вот почему мне приходилось слышать резкие слова, из-за моей критики Четвертого Евангелия мне приходилось даже слышать, что мне не хватает чувства истины и что эта критика была лишь субъективной щекоткой. Я прощаю тех, кто выдвигал против меня подобные обвинения, и утешаю себя чистотой сердца, которая есть прекраснейший дар критики.
4
Мне почти стыдно: мне даже стыдно говорить это в записке в борделе. Есть гордость, которая является нравственным долгом. Но есть и слабые друзья правды, которым можно сказать слабое слово. Против них человек становится слабым. Я хочу сказать здесь только то, что я хочу и прошу, чтобы о результатах моей книги не судили до тех пор, пока я сам не произнесу их, то есть не разовью их, не приведу их в действие и не докажу их. Я знаю, что апологет не удовлетворит мою просьбу, но я приобрел полное право сказать ему: если он выступает против меня, то должен делать это с той же тщательностью, с какой я исследовал и проверял его категории — а сколько труда и терпения это потребовало! — Я исследовал и проверил. Апологетическое направление, его представители и государственная власть, благоприятствующая их направлению и обрекшая философскую критику на медленную смерть, лишили меня — не знаю, надолго ли — того «внешнего покоя жизни», которым должен наслаждаться писатель, чтобы иметь счастье держать в столе первый том своего произведения, пока не передаст его результат на суд публики одновременно с последним томом. Но это страшное давление — я могу сказать это в примечании — закалило меня, и я надеюсь, что благосклонный критик уже в начале книги увидит, что нити держатся и что в конце концов ткань будет закончена. Остальных прошу набраться терпения! Если в начале появятся противоречия — а это было бы плохое произведение, которое не двигалось бы через внутренние, живые противоречия, — они найдут свое разрешение в конце. Если отрицание в этом томе все еще кажется слишком смелым и далеко идущим, давайте вспомним, что истинно позитивное может родиться только тогда, когда отрицание было серьезным и общим. Позитивное, которое предполагалось как таковое, уже тем самым ограничено.
