Посылая редактору "Нового времени" копию письма Ризенкампфа, A. M. Достоевский писал:
"Из прилагаемой копии <…> вы увидите, что доктор Ризенкампф определяет начало болезни в 1851 году и притом приводит причину этой болезни, столь возмутительную, что, читая о ней, невольно содрогаешься" (Новое время. — 1881. — 1 марта. — № 1798).
П. К. Мартьянов, также касающийся в своих воспоминаниях этого трагического эпизода из биографии Достоевского, утверждает, что генерал де Граве "остановил приготовления к экзекуции, а плац-майору Кривцову сделал публичный выговор и строго подтвердил, чтобы больных арестантов отнюдь не подвергать наказаниям" (Дела и люди века. Отрывки из старой записной книжки, статьи и заметки. — Т. III. — СПб., 1896. — С. 269-270). Ср. Черевин Н. Т. Полковник де Граве и Ф. М. Достоевский // Исторический вестник. — 1889. — № 2. — С. 318.
1479
Сергей Федорович Дуров (1816-1869) — поэт-петрашевец, организатор кружка, в который входил перед арестом Достоевский.
1480
В. Г. Кривцов (ум. в 1861 г.) выведен Достоевским в "Записках из Мертвого дома". Был за злоупотребления снят с должности и разжалован.
1481
Это письмо Достоевского к Ризенкампфу неизвестно.
1482
10 марта Ризенкампф снова писал А. М. Достоевскому:
"…Что касается письма доктора Яновского, то по прочтении его я сначала подумал, что по преклонности лет <…> он многое позабыл и перепутал <…> Дело в том, что покойный Федор Михайлович любил иногда скрывать именно перед ближними свои недуги и свои денежные затруднения. В сентябре 1843 года, поселившись с ним на одной квартире, я не скоро узнал, что он страдает некоторыми болезнями <…>, притом весьма тяжкими. Он держался правила: "Откройся только тому, кто в состоянии тебе помочь". Со стоическим терпением он ходил на службу, страдая невыносимо от нарывов, а между тем даже ближайший друг его Григорович об этом ничего не знал. При гостях первым его старанием было всегда развлечь их; он казался неизменно веселым и развязным, несмотря ни на какие страдания. Может быть, и о "кондрашке с ветерком" он открывался только одному пользовавшему его врачу г. Яновскому.
Между нами скажу, что какая-то злосчастная звезда привела Федора Михайловича именно в Омск.
Я был по распоряжению генерал-губернатора Восточной Сибири графа Муравьева-Амурского в 1848 году назначен управляющим Нерчинским главным гарнизонным госпиталем и его отделениями в Шилкинском заводе и на Карийских золотых промыслах. Здесь у меня пользовались в 1849 году Петрашевский, Григорьев, Львов (Момбелли и Спешнев находились в Кутомарском заводе). При цивилизованном горном начальстве, при протекции ссыльных князей Волконского, Трубецкого и других богачей, участь их была облегчена до самой возможности. Не так было с Федором Михайловичем и Дуровым, которых я увидел в 1851 году при переезде через Омск, о чем я и сообщил штаб-доктору Ивану Ивановичу Троицкому. Этот благородный человек им посылал обед и ужин со своего стола; с глубоким состраданием он говорил мне: "Жаль, жаль Достоевского! Дошло до того, что он у нас нажил падучую болезнь!" Впоследствии, во время службы моей при Омском госпитале, он мне не раз повторял эти слова, вспоминая о бесчеловечных поступках с Федором Михайловичем и удивляясь контрасту между тогдашним Западно-Сибирским и гуманным управлением графа Муравьева.
Собственно, ординатором арестантских палат был тогда Иван Яковлевич Ловчинский, добрый и сострадательный человек, о котором Федор Михайлович упоминает в своих "Записках из Мертвого дома"" (Авт. // ИРЛИ. — Ф. 56. — Ед. хр. 100).
1483
Мои воспоминания о Ф. М. Достоевском // Московские ведомости. — 1881. — 31 января.
1484
Это письмо Е. Ф. Юнге к матери неизвестно.
1485
А. Г. Достоевскую, по-видимому, возмутила эта просьба.
О характере ее ответного письма к Толстой можно получить представление по отклику последней в письме, датированном 27 февраля:
"Неужели вы из моего письма поняли, что осмелилась беспокоить вас насчет писем Катерины Федоровны? Я говорила на будущее время, если найдутся они <…> Я никогда не забуду то, что вы для меня сделали, может быть вы, вы спасли жизнь моего дитя. Повторяю, я никогда, никогда этого не забуду и останусь вечная ваша должница" (там же).
Дружеские отношения Анны Григорьевны с Е. Ф. Юнге продолжались и в дальнейшем.
22 июня 1881 г. она писала ей из Феодосии:
"…Внешнее все хорошо, но душевное мое состояние такое, что не пожелала бы его моему злейшему врагу. Утром жду вечера, вечером жду утра, как будто вечер или утро могут принести мне какое облегчение. Так всегда случалось летом, когда Федор Михайлович уезжал в Эмс, а мы оставались в Старой Руссе: утром ждешь вечера, чтоб получить от него письмо, а проглотив его, ждешь поскорее утра, а затем и вечера, чтоб получить от него же другое. А теперь знаешь наверно, что уж не случится никогда чего-либо такого, что бы меня сильно обрадовало. Я точно умерла к жизни: все хорошо, все спокойно, а у меня тоска, тоска… Даже дети меня радуют и утешают меньше: прежде я радовалась на детей и огорчалась вместе с ним, а теперь одна… все одна… Я так рвалась из Петербурга, от людей, куда-нибудь в глушь, где бы никто о нем не говорил и почти не знал; так спешила доехать, чтоб уединиться и обдумать, а теперь вижу, что без людей еще хуже. Всякая-то вещь, всякое сказанное детьми слово напоминает мне прошедшее и невозвратное. Как облегчить, куда уйти от себя? <…> Целую вас много и много и желаю вам здоровья и душевного спокойствия. Пожелайте и мне то же, я в нем так нуждаюсь…" (Авт. // ГИМ. — Ф. 344. — Ед. хр. 41).
1486
Софья Сергеевна Кашпирева (?-после 1891) — жена В. В. Кашпирева.
1487
Краткий некролог Достоевскому, написанный Страховым, напечатан в № 2 ежемесячного иллюстрированного журнала "Семейные вечера", издававшегося под редакцией С. С. Кашпиревой. Достоевский в нем характеризовался как "один из самых замечательных русских писателей-художников".
1488
11 декабря 1884 г. А. Г. Достоевская писала Страхову:
"Убедительнейше прошу вас, глубокоуважаемый Николай Николаевич, поискать у себя тетрадь (заметки и планы романов, писанные рукою Федора Михайловича), о которой я говорила вам в последний раз. Я перерыла весь дом и не нашла; а так как я никому, кроме вас, этих тетрадей не давала, то она непременно должна быть у вас. Чрезвычайно прошу вас об этом" (Авт. // ЦГАЛИ. — Ф. 1159. — Оп. 2. — Ед. хр. 6).
Более полугода спустя, 2 августа 1885 г., Достоевская снова напомнила Страхову о невозвращенной ей "записной тетради" писателя.
"Я хочу просить вас, глубокоуважаемый Николай Николаевич, воспользоваться вашим летним досугом и попытаться отыскать оставшуюся у вас тетрадь Федора Михайловича, а также затерянное вами письмо одной особы к Оресту Федоровичу (Миллеру). Чтобы вам легче было вести ваши поиски, опишу вам внешний вид потерянных предметов.
1) Тетрадь — величиной в пол-листа обыкновенной писчей бумаги, переплетена в грубый переплет, содержит в себе заметки и планы романа "Идиот", писана рукою Федора Михайловича.
2) Письмо писано в 1881 или 1882 году, адресовано Оресту Федоровичу. В письме одна госпожа заверяет, что у нее есть много писем Федора Михайловича, но что они забраны III отделением во время обыска, бывшего у особы по такому-то делу. Особа просит Ореста Федоровича как биографа достать означенные письма из III отделения и дает свой адрес…" (там же).
Письмо, упоминаемое Достоевской, неизвестно; имя его автора остается неустановленным.
1489
О какой выписке идет речь, неясно.
30/18 июля 1883 г. Анна Григорьевна писала Страхову после прочтения в рукописи одной из глав его воспоминаний о Достоевском:
"С некоторыми вашими выводами я согласна в высшей степени и крайне довольна, что вам удалось так ярко их подметить и выставить. Чтоб не говорить много, укажу на отношение Федора Михайловича к цензуре, а также на беспрерывную работу Федора Михайловича, на нарастание и кипение его мыслей, на постоянно новые образы и планы, которые он создавал. Меня всегда поражало это в нем. Как ужасно жаль, что образы эти не всегда могли развиваться до законченности; всему виною наши проклятые денежные недостатки, заставлявшие спешить и портить произведение <…> В некоторых положениях я расхожусь с вами, например, в определении подъемов: по-моему, один из подъемов — это роман "Братья Карамазовы"; в нем Федор Михайлович обнаружил новые силы в творчестве. Так признавал это и сам Федор Михайлович, а вы и не знаете, какой он был критик к самому себе и как тонко умел подмечать свои слабые стороны и недостатки <…>
