— Люся, при первой возможности, — Татьяна тоже встала, — приезжай в деревню. Надо все-таки в доме посмотреть, вещи и прочее. Опять-таки баба Стеша. Я ей денег предложу, надеюсь, не откажется. Но ты теперь хозяйка, помни.
Люся не переставала твердить слова благодарности, пока провожала их до двери, а затем выскочила на площадку и еще кричала «Спасибо!» в лестничную шахту.
На улице Борис и Татьяна одновременно глубоко вздохнули, посмотрели друг на друга, улыбнулись.
— Таня, как в сем городе с милицией? — спросил Борис.
— Не знаю, — удивленно ответила Таня. — Здание милиции я видела, а ни одного стража порядка не встречала. Зачем тебе?
— Отчаянно хочется хлопнуть стаканчик. Пока доедем до деревни, там провозимся — все выветрится. Тебе с риском для собственной жизни, — лукаво усмехнулся Борис, — предлагаю сделать то же самое.
— Нет, ну я не до такой степени. — Татьяна включилась в игру. — Буйствую, конечно, но телесных повреждений еще никому не наносила.
— Тогда по сто грамм коньяку, — решил Борис, — и смирительная рубашка для тебя.
Единственное кафе, которое знала Татьяна в Ступине, оказалось закрытым. Они купили в магазине бутылку коньяку, пластиковые стаканчики и плитку шоколада. Распивали в машине. Борис опрокинул почти полный стакан, Татьяне, остановленный ее рукой, он налил на донышко. Закусили шоколадом. Борис почувствовал, как напряжение последних часов начинает отступать, жизнь возвращается в нормальное русло.
— Ну, рассказывай, — велел он Татьяне, тронул машину с места и двинул к выезду из Ступина.
— О чем?
— О своем самом позорном пьяном дебоше.
— Ты был его участником.
— Тогда о предпоследнем с конца или самом памятном для населения.
От глотка коньяку Татьяна перестала внутренне дрожать и даже почувствовала легкую игривость. Она не стала ломаться.
— Эта леденящая душу история произошла в период горбачевской антиалкогольной кампании. Точнее, в самом ее конце, когда бороться было не с чем — из магазинов почти исчезло спиртное. Как ты помнишь, народ тогда дружно бросился на производство клюковки — настойки на спирте «Роял».
* * *
Дома у подруги Ольги в тесном кругу (мама, папа, другая подруга, Лена, и она, Татьяна) было организовано застолье по случаю помолвки Ольги с кандидатом в мужья номер два. Таня пришла с заветной бутылочкой — клюквенным компотом, который по цвету не отличался от настойки, но алкоголя не содержал. Татьяна хотела убить двух зайцев — и белой (то есть непьющей) вороной не выглядеть, и не захмелеть. Компотик перелили в графинчик, точно такой, как с настоящей клюковкой. И конечно, их перепутали: перед женихом и Ольгиным отцом оказался детский напиток, а перед Татьяной — тридцатиградусный.
Она еще мысленно сокрушалась — горьковато, мало сахара положила.
По мере того как лица жениха и тестя становились все постнее, Татьяну охватывало радостное возбуждение. Ей открывались тайны мира, главная из которых заключалась в том, что надо жить честно и открыто. Говорить правду, и только правду, постоянно и всегда. Оживленно жестикулируя, она несла эту истину в народ. Народ энтузиазма не проявлял. Пришлось убеждать на примерах.
— Вот вы признайтесь, что воруете в магазине самообслуживания, — требовала она от жениха, — и вам станет легче.
— Ничего подобного! — возмутился он.
— А у кого глазки все время бегают? — Она погрозила пальчиком. — Книжки и приборы столовые у друзей таскаем?
Жених обиженно надулся. Татьяна переключилась на Ольгиных родителей. Им, она знала точно, есть что скрывать. Несчастные! Так и умрут не покаявшись. Она чувствовала за спиной крылья ангела, призванного отпускать грехи.
Ольгиного отца она убеждала: пришло время сказать, что номенклатурный паек вы в течение многих лет делили между семьей и своей секретаршей-любовницей. Ольгиной маме заявила: не надо расстраиваться, вспомните, как вы подсыпали мужу в кисель бром, чтобы унять его сексуальную энергию.
Татьяна хотела еще сказать об Ольге (в лифчик вату подкладывала), о Лене (зайцем в транспорте ездила) и о себе не забыть — поведать о тайной денежной заначке. Но подруги подхватили ее под локти и уволокли в ванную.
Несколько раз наведывались — слышали шум воды за дверью и, наивные, думали, что Таня там вытрезвитель устроила. А она рвалась послужить обществу. И нашла себя на поприще грязного белья. Все перестирала и прополоскала.
Когда она с тазиком явилась в комнату, хозяевам трудно было сохранить спокойствие. Мол, у нас так принято: приходит дама в дорогущем платье, в золоте и бриллиантах, стирает их рваные портки, а потом, растрепанная, со смазанным макияжем, пристает с вопросами: куда вешать будем?
Жажда деятельности еще долго не отпускала Татьяну. У нее забирали пылесос — я вам быстренько здесь почищу, и снимали ее со стола — хрустальную люстру раствором с добавлением аммиака протирать нужно.
* * *
От смеха Борис согнулся пополам и упал головой на руль.
— Эй, следи за дорогой! — напомнила ему Татьяна.
— Следю, — продолжая смеяться, выпрямился Борис.
Он подумал о том, что только очень самодостаточная женщина может рассказывать подобные истории о себе. Ее уверенность проистекает либо из несокрушимого обожания покровителя, либо из полнейшего равнодушия к себе. С этакими ямочками ниже спины — и равнодушие! Значит, первое, могущественный покровитель-любовник. А чему удивляться? Все правильно и естественно. Такие женщины не каждый день встречаются. И прятать их от чужих глаз — тактика грамотная.
Татьяна с удивлением наблюдала перемену в настроении Бориса: хохотал, а потом вдруг насупился, скулы напряглись, усмехается. Это все ее пошлые россказни. Нет, даже грамма, даже из пипетки спиртного ей нельзя пить. Одичала в деревне, разговор нормальный поддержать не может. Разоткровенничалась — фу, неловко как.
* * *
Подстелив Нюрочкино одеяло в пододеяльнике — задницу не отморозить, — Стеша и Клава уселись наблюдать завершение пожара.
Клава периодически бубнила: «в-в-в, ж-ж-ж, а-а-а…» Подруга ее понимала без слов, потому что думали они об одном и том же.
— Вот так живешь, небо коптишь, — говорила Стеша, — а потом красный петух клюнет — и нету ничего. Какого лешего ломались? Хоть с сумой по людям иди. А с другой стороны посмотреть, так они еще малым отделались. Дом цел, Федька — мужик рукастый, отстроятся. Кому нынче легко живется? Мне, что ли? Или тебе, бедолаге?
Когда Клавдию прошлым летом кондратий стукнул, то есть инсульт случился, думали, не очухается — лежала бревно-бревном, под себя ходила. Нюрка, тут про нее слова плохого не скажешь, помогала, вместе ухаживали. Белье постирать, пеленки переменить, покормить, картошку на огороде окучить, грядки прополоть — все делала. Дети у Клавдии, что сын, что дочь, — сволочи. Приехали, увидели, что за матерью присмотр есть, и носа до самой осени не показывали, пока не пришла пора картошку копать. А там уж Клавдия стала потихоньку подниматься. Рука у нее так и не отошла, сухая висит, а нога волочится помаленьку. Сама теперь нужду справить может и обслужить себя кое-как. Хоть и не говорит, а соображение не потеряно. А дети — у кого они хорошие? Лишь бы с матери тянуть. Ее, Стешины, сыны с невестками да внуками тоже приедут, глаза зальют — наша фазенда, наша фазенда, а чтоб крышу на фазенде перекрыть — иди к Федоровичу кланяйся. Он бы не отказал, да Нюрка не пускает — он вам не батрак нанятый. Еще та кулачиха. У нее-то долго детей не было, одни выкидыши — говорит, на тяжелом производстве работала. А у них в деревне что? Легкое производство? Она Люську родила, в каком году это было? Их с Клавдией сыновья уже в армию пошли. Люську, понятно, набаловали, все банты вязали на макушке, белые гольфы да туфли-лодочки одевали. Вот и получили.
