Александр Родченко. Прихожая в столовой Электрозавода. 1931 г.
Я могу к этому добавить, что для пролетарского писателя подобное совершенно немыслимо. Но классовая борьба буржуазии принципиально отличалась от классовой борьбы пролетариата. «Измену», «компромисс» в этих двух движениях невозможно схематически приравнять друг к другу. Я также упомянул тезис Лукача, согласно которому исторический материализм в принципе применим лишь к самой истории рабочего движения101.
Но Ася быстро устала. Тогда я снова взял в руки «Московский дневник» и прочел наудачу первое попавшееся место. Но получилось не так удачно. Это были как раз рассуждения о коммунистическом воспитании. «Все это чушь», – сказала Ася. Она была недовольна и сказала, что я совсем не знаю России. Конечно, я с этим не спорил. Тогда она заговорила сама: то, что она говорила, было важно, но она от этого очень возбуждалась. Она говорила о том, как она сама поначалу совершенно не понимала Россию, в первые недели после приезда ей хотелось вернуться назад в Европу, и она думала, что в России все кончено, что оппозиция полностью права. Постепенно стало проясняться, что здесь происходит: переход от революционной работы к технической.
Сейчас каждому коммунисту разъясняют, что революционная работа этого часа не борьба, не гражданская война, а электрификация, ирригация, строительство заводов. И в этот раз я сам упомянул Шеербарта, из-за которого я так много вытерпел здесь и от нее, и от Райха: ни один другой автор не смог так ясно продемонстрировать революционный характер технической деятельности. (Мне только жаль, что я не смог выразить эту хорошую формулу в интервью.) Всем этим мне удалось задержать ее на несколько минут дольше, чем она собиралась. Потом она ушла и, как это иногда бывает, когда она ощущает свою близость со мной, не просила меня провожать ее. Я остался в комнате.
Все это время на столе стояли две свечи, которые все время горят у меня по вечерам после замыкания. Позднее, когда я уже был в постели, пришел Райх.
14 января.
Этот день и следующий были неприятными. Дело движется к отъезду. Становится все холоднее (во всяком случае, постоянно больше двадцати градусов), и улаживать оставшиеся дела становится все сложнее. Кроме того, предвестники болезни Райха, которая тем временем уже началась (что с ним, я еще не знаю), становились все более явными, так что он все меньше может заниматься мной. В этот день он, хорошо закутанный, отправился к Даге. Я использовал первую половину дня, чтобы осмотреть три вокзала, расположенные на Каланчевской площади: Курский, Октябрьский, с которого поезда отправляются в Ленинград, и Ярославский, с него поезда уходят в Сибирь102. Вокзальный ресторан заставлен пальмами, и из него открывается вид на зал ожидания с голубыми стенами. Чувствуешь себя, словно в домике антилоп в зоопарке. Я пил там чай и думал об отъезде. Передо мной был красивый красный кисет с превосходным крымским табаком, который я приобрел в одном из привокзальных киосков. Потом я купил новые игрушки.
В Охотном ряду был продавец деревянных игрушек. Я заметил, что некоторые товары появляются у уличных торговцев партиями. Так, я увидел здесь впервые детские деревянные топорики с выжженным узором, в один из следующих дней я обнаружил целую корзину таких топориков. Я купил забавную деревянную модель швейной машины, у которой «игла» движется, когда вращаешь ручку, и качающуюся куклу из папье-маше на музыкальной шкатулке, не слишком удачный экземпляр того рода игрушек, который я обнаружил в музеях. После этого я больше не мог переносить холод и завернул в кофейню. Она производила довольно оригинальное впечатление: в маленьком помещении была плетеная мебель, через окошко в стене в зал из кухни подавали еду, и на большом столе были расставлены закуски: ветчина, огурцы, рыба. Была и витрина, как во французских и итальянских ресторанах. Я не знал, как назвать привлекшие меня блюда, и согрелся чашкой кофе. Потом я вышел и принялся искать в Верхних торговых рядах витрину магазина, в которой я увидел в один из первых моих дней здесь глиняных кукол. Они были еще там. В проходе, ведущем от Площади революции к Красной площади, я внимательнее смотрел на уличных торговцев, пытаясь обнаружить то, что до сих пор от меня ускользало: торговлю дамским бельем (бюстгальтерами), галстуками, шарфами, плечиками для одежды. – Наконец, совершенно изнеможенный, к двум часам я добрался до дома Герцена, но обед там начинается не раньше половины третьего. Чтобы избавиться от пакета с игрушками, я поехал после обеда домой. Около половины пятого я был в санатории. Когда я поднимался по внутренней лестнице, я встретил Асю, собравшуюся уходить. Она шла к портнихе. По дороге я передал ей, что мне стало известно от Райха (который вошел в мою комнату сразу вслед за мной) о состоянии Даги. Новости были хорошие. Так мы шли вдвоем, как вдруг Ася спросила, не могу ли я дать ей денег. Но я как раз накануне договорился с Райхом, что он одолжит мне 150 марок на обратную дорогу, так что я сказал, что у меня нет, не зная, для чего ей деньги. Она ответила, что, когда от меня нужны деньги, у меня их никогда нет, перешла к упрекам, заговорила о комнате, которую я ей не снял в Риге, и т. д. Я в этот день устал, к тому же был раздражен так неудачно начатым ею разговором. Выяснилось, что деньги ей нужны, чтобы снять квартиру, которая, как ей сказали, как раз освободилась. Я хотел уже уйти, но она остановила меня, прижалась ко мне, как, наверное, еще ни разу не делала, но продолжала говорить в том же духе. Наконец, вне себя от гнева, я сказал, что она меня обманула. Ведь в письме она пообещала мне, что возместит мои берлинские расходы, и до сих пор ни она, ни Райх не упомянули об этом ни словом. Это очень ее смутило. Я стал действовать решительней, продолжил атаку, и вдруг она посреди разговора ушла, быстро двигаясь дальше по улице. Я за ней не пошел, вместо этого свернул на поперечную улицу и отправился домой. – На вечер я договорился с Гнединым. Он должен был заехать за мной и отвезти к себе домой. Он зашел, но мы остались у меня в номере. Он извинился, что не может забрать меня к себе: его жена готовится к экзамену, так что у нее нет времени. Наш разговор продолжался до половины одиннадцатого, примерно три часа. Я начал с того, что пояснил свое огорчение и расстройство по поводу того, что узнал о России даже меньше того, на что рассчитывал. И вскоре мы сошлись на том, что общая картина ситуации может быть получена только после бесед с очень многими людьми. Он также старался объяснить мне кое-что еще до моего отъезда. Так, мы договорились встретиться через день, в воскресенье, чтобы сходить в театр Пролеткульта103. Но когда я в назначенное время пришел, его не оказалось, и я отправился обратно домой. Кроме того, он пообещал пригласить меня в клуб на программу, время для которой, однако, еще не было назначено. Запланированная программа заключалась в демонстрации предполагаемых новых церемоний крестин, бракосочетания и т. д.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
