— Ну, что страдальцы, — после того, как за Певзнером закрылась дверь, боцман повернулся к товарищам по несчастью, — переодевайтесь в робу, вещички свои берите, да на пароход пойдем.
Наблюдая за недоумением друзей, вызванным его последней фразой, Ховрин озадачено потеребил серьгу в ухе:
— Я так понимаю, что у вас, босота, окромя того, что на себя вздето и нет нечего? Да как же вы в море–то собрались? С этими двумя понятно, море только с берегу и видели, а ты, Николай, вроде, как не первый день на свете живешь?
— Шо я имею сказать за робу, дядя Артемий… — начал было Корено, но замолчал, прерванный гневным взмахом Ховрина:
— Я тебе, селедка тухлая, не дядя, а господин боцман – Ховрин Артемий Кузьмич! Ежели не по службе разговор, то можешь и проще – Арсений Кузьмич, ко мне даже капитан так обращается. Сам запомни и дружков своих научи! И неча на меня волком смотреть, — прикрикнул Ховрин, обращаясь к Туташхиа, — не нравится, что я молвлю? Так возьми пистоль да и стрели меня! А тока на пароходе моё слово главное, и коль не по нраву што, так иди себе сам, с Богом и ветерком попутным! Ежели б не мой должок перед Сашкой, стал бы я когда с кандальниками дело иметь!
Не говоря ни слова, Туташхиа резко встал, коротко и зло мотнул головой и собрался к выходу, но Троцкий, уцепившись за рукав его пиджака, остановил абрека, стал что–то быстро и убедительно шептать. Через несколько минут Туташхиа, все еще оставаясь крайне недовольным, бросил: «Будь, по–твоему», и вновь сел за стол.
Видя, что дело принимает нежелательный оборот и, пытаясь хоть как–то успокоить боцмана, Николай приподнялся со своего места:
— Запомнил, Артемий Кузьмич, как есть запомнил! – примиряющее поднял ладони Корено. — Только в том, что пустые мы, нашей вины нет. День только прошел, как мы с–под стражи утекли, а до дому соваться не с руки. Да и не знали мы, как с Одессы уходить будем. То Беня Крик с Мишей Винницким за нас решали. А робой, да с чем другим к утру порешаем: шекелей вдосталь, так шо — щас мальков кликну, они нам мигом всё, шо нужно, спроворят…
— Коль так, то до утра не надо, — чуть успокоившись, фыркнул боцман. – Один чёрт в поход только через неделю пойдем, так шо вы еще пяток деньков тут пересидите тишком, а за день до отхода я вас на «Одиссея» и сведу. Барахлишком каким–никаким, опять же, разживетесь. Только, ежли вас тут словят, я вас знать не знаю и ведать про вас не ведаю.
Последующие несколько дней прошли для друзей в томительном ожидании. Троцкий то изводил приятелей предположениями о том, насколько надежен может быть боцман, то неестественно веселился, то чаще, чем нужно, выглядывал в окно, не выходя, впрочем, на улицу. Корено, не обращая внимания на нервное возбуждение товарища, днями напролет либо плел сеть, либо болтал о чем–то с регулярно прибегавшими сорванцами. Вездесущие портовые мальчишки, получив от Туташхиа деньги, обеспечили компанию всем необходимым, от исподнего до матросских рундуков, и теперь Коля считал, что заботиться больше и не о чем. Миша и Беня не выдадут, а полицмейстер не съест. Туташхиа же практически все время молчал, думая о чем–то своем. Лев, не сумев добиться от приятеля ответа на свои вопросы, даже предполагал, что абрек хочет выпроводить его из города, после чего уйти из Одессы самостоятельно. Прав он был или нет, так и осталось неизвестным, но, скорее всего, Троцкий был не прав, так как Колины советы и рекомендации об укладе судовой жизни Дато слушал внимательно.
Вечером одиннадцатого сентября ожидание закончилось. Едва лишь стемнело, во дворе мазанки появился Ховрин. После беглого осмотра внешнего вида беглецов и содержимого их сундуков, боцман остался доволен. Безжалостно вытряхнув на стол револьверы и горсть патронов, Арсений Кузьмич вынул из кармана три матросских договора и карандаш. Туташхиа и Троцкий без разговоров расписались в тех местах, куда боцман ткнул желтым от табака пальцем, а вот Корено, повертев лист договора перед глазами, буркнул сомневающимся голосом:
— Стесняюсь спросить, Артемий Кузьмич, а шо ви имеете сказать за подпись с нотариату али агента?
— Ты зенки–то протри, — хмыкнул Ховрин, — на месте все подписи. Беня Крик лично до нотариуса за ними ходил.
Проверив, все ли бумаги подписаны надлежащим образом, боцман тщательно упрятал документы под форменку, взмахом руки позвал друзей за собой и вышел на улицу.
Скорым шагом молчаливая компания добралась до гавани, так же молча, разместилась в разгонном ялике и, после нескольких минут слаженной гребли вахтенных матросов, оказалась на борту «Одиссея». Вопреки ожиданиям Троцкого засада не ждала их ни по пути в порт, ни на самом пароходе. На борту судна Ховрин коротко доложил вахтенному офицеру о своем прибытии с пополнением и провел беглецов в матросский кубрик. Пропустив друзей в тесную конуру форпика, Ховрин, буркнув что–то вроде: «это те самые…» и оставив приятелей на попечение пожилого матроса с багровым пятном ожога на левой щеке, удалился по своей надобности. К удивлению Троцкого, команда приняла их достаточно тепло. Корено знал если не всех, то с каждого третьего обязательно, а уж слышал про него каждый второй, не считая каждого первого. Ни Лев, ни Туташхиа известностью среди народа не пользовались, однако же их нахождение в компании с «самим Колькой Кореной» расставило все по своим местам. После завершения церемонии знакомства, пожилой матрос, представившийся дядькой Гнатом, повел Троцкого и Туташхиа в машинное отделение, показать им место несения вахт во время плавания.
15 сентября 1899 года. Гавань порта Одесса
Покидающие порт корабли всегда выглядят радостно.
Как можно не радоваться, уходя в моря из гавани, где на воде всегда качается мусор, а стенка причала опоясана каймой из угольной крошки, арбузных корок и иного хлама?
Корабли преображаются, выходя на морской простор. И хотя, прибывая в родной порт, в гавань они входят радостные, но счастье от возвращения домой смазано усталостью от долгого перехода и тяжелой работы, тогда как выход в море проходит во всем блеске морской романтической натуры — даже если это и не корабль вовсе, а древняя рыбацкая фелюга.
И, наверное, именно поэтому на набережной любого портового города всегда хватает людей, наблюдающих за выходом кораблей в море.
Выход в море «Одиссея» также не остался незамеченным.
Долговязый нескладный юноша по имени Николай стоит на Приморском бульваре и, ласково поглаживая новенький шевиотовый костюм из магазина Ландесмана, наблюдает за отходящим от пристани пароходом. Молодому человеку пока всего семнадцать лет, он коротко стрижен и, вероятно, еще ни разу в жизни не брился. Парнишка ест сливочное мороженное, смотрит из–под руки в сторону порта и не замечает, как капли подтаявшего лакомства пачкают обложку потрепанной сверх всякой меры книжки — «Самоучителя английского языка» профессора Майендорфа. Жутко завидуя уходящим в море, юноша, в меру сил и способностей, готовится к карьере покорителя волн. Вот только пока даже не подозревает, что судьба распорядится иначе и его имя прославят отнюдь не морские путешествия.
— Жаль, без парусов уходит, – Николай, обернувшись к своим приятелям – ровеснику Борису Житкову и более взрослому Саше Гриневскому, указал на «Одиссея», — представляете, какими бы его паруса сейчас виделись? Розовыми. Или алыми…
— Под алыми парусами хорошо возвращаться, – мягко улыбнулся Гриневский. – Особенно, когда твоего возвращения ждут…
А в десяти шагах от будущего писателя Корнея Чуковского стоят два человека весьма характерного для Одессы вида. И нет нужды описывать их читателю, потому что это Беня Крик и Миша Винницкий.
— Будем считать, Миша, шо наши проблемы пока закончились?
— И я таки поздравляю вас с удачным гешефтом, Беня. Или таки с добрым делом?
— Шо? С чего мне больше делать добрых дел, если их не желают отличать от гешефтов?
— Беня, ну шо вы пылите? Колю так уважали в порту, шо я ни разу не поверю, шо вы совершенно бескорыстно сплавили нашего приятеля за бугор? Останься Корено здесь, через год–другой его дружки могли стать вполне себе сплоченной командой и составить вам конкуренцию! А оно вам надо? Зато теперь Коли в Одессе нет и вы стали тут хозяин!
— Миша, поищи по карманам вежливости! И заодно придумай, когда мне ждать с тебя доли?
— С какого гешефта, Беня?
— Я никак не припомню, Миша, шобы ты отдал тому фуксу его доли с мехов и с масла. Я за того шлемазла, с которым ты коммерцию вёл. Ты его еще Троцким зовешь. Шо бы ты делал, если бы я не организовал его в путешествие? А общие гешефты, Миша, надо делить пополам, пока они не стали комом в горле, если ты понимаешь, шо я имею в виду.
— Беня, таки вы так мне удачно напомнили, шо ваша мотя со всего этого слама будет при вас завтра. О, Беня, глядите, — это же сам Сергей Уточкин, и я не знаю такого спорта, в котором он не чемпион! Мсье! Мсье Уточкин! Позвольте у вас узнать на два слова!
