Она погрузилась в пугающее молчание.
— Где прислуга, где гости?..
— Вечеринка кончилась, — сказала она, — вчера вечером.
— Быть этого не может! Когда это бывало, чтобы пирушка у тебя закатывалась всего на один вечерок в пятницу! В воскресенье по утрам на лужайке всегда валяется уйма всякого сброда в простынях. Так?..
— Ты хочешь спросить, зачем же я тебя позвала сегодня. Да, Вилли?
Нора все так же, не отрываясь, смотрела на замок.
— Чтобы передать тебе Гринвуд, Вилл. В дар. Если, конечно, замок примет тебя, если ты сумеешь его заставить…
— Не нужно мне никакого замка! — взорвался я.
— Э-э, дело не в том, нужен ли замок тебе, а в том, нужен ли ты замку. Он всех нас вышвырнул вон.
— Вчера вечером?..
— Вчера вечером последний большой прием в Гринвуде окончился провалом. Мэг прилетела из Парижа. Ага прислал роскошную девочку из Ниццы, Роджер, Перси, Ивлин, Джон — все были здесь. Тот тореадор, который чуть не прикончил того драматурга из-за балерины, тоже был здесь. И тот ирландец, тоже драматург, который вечно падает со сцены спьяну, и он был. Вчера вечером, между пятью и семью, в эту дверь вошли девяносто семь гостей. К полуночи не осталось ни души.
Я прошелся по лужайке, на траве отпечатались следы колес четырех десятков машин, еще свежие.
— Он расстроил нам всю вечеринку, — донесся слабый голос Норы.
Я обернулся в удивлении:
— Кто «он»? Замок?
— О, играла замечательная музыка, но на верхних этажах было слышно какое-то уханье. Мы смеялись, а верхние залы отвечали нам зловещим эхом. Вечеринка скомкалась. Бисквиты становились поперек горла. Скисшее вино лилось по подбородку. Никто не смог сомкнуть глаз и на три минуты. Не верится? Правда, все получили свои пирожные и разъехались, а я спала на лужайке, совсем одна. Знаешь почему? Пойди посмотри, Вилли.
Мы подошли к распахнутой двери Гринвуда.
— На что смотреть?
— А на все. На замок, на его комнаты. Узнай его тайну. Подумай хорошенько, а потом я откроюсь тебе и скажу, почему я не смогу здесь больше жить, почему я должна оставить этот дом и почему ты можешь взять Гринвуд, если захочешь. А теперь заходи. Один.
И я вошел медленно, взвешивая каждый шаг. Я осторожно ступал по золотистому дубовому паркету огромного холла. Полюбовался обюссонскнм гобеленом, что висел на стене. Долго разглядывал древнегреческие беломраморные медальоны, выставленные в хрустальной витрине на зеленом бархате.
— Ничего особенного, — крикнул я Hope, которая осталась снаружи.
Уже вечерело, становилось прохладно.
— Нет. Все особенное, — отозвалась она. — Ступай дальше.
По библиотеке был разлит густой приятный запах кожаных переплетов. Пять тысяч книг отсвечивали потертыми вишневыми, белыми и лимонными корешками. Книги мерцали золотым тиснением, притягивали броскими заголовками. А вот камин, в котором прекрасно разместились два железных поддона для дров и из которого вышла бы прекрасная конура для доброго десятка волкодавов. Над камином изумительный Гейнсборо, «Девы и цветы». Картина согревала своим теплом многие поколения обитателей Гринвуда. Полотно было окном в лето. Хотелось перегнуться через это окно, надышаться ароматами полевых цветов, коснуться персиковых дев, посмотреть на пчел, что усеяли блестками звенящий воздух, послушать, как гудят их пчелиные моторчики.
— Ну как? — донесся голос издалека.
— Нора! — крикнул я. — Иди сюда. Тут совсем не страшно! Еще светло!
— Нет, — послышался грустный голос. — Солнце заходит. Что ты там видишь, Вильям?
— Я опять в холле, у винтовой лестницы. Теперь в гостиной. В воздухе ни пылинки. Открываю дверь в погреб. Море бочек, лес бутылок. А вот кухня… Нора, с ума сойти!
— Я и говорю, — простонал жалобный голос. — Возвращайся в библиотеку. Встань посредине комнаты. Видишь Гейнсборо, которого ты так всегда любил?
— Он тут.
— Нет его там. Видишь серебряный флорентийский ящик для сигар?
— Вижу.
— Ничего ты не видишь. А красно-бурое кресло, в котором ты пил с папой бренди?
— На месте.
— Ах, если бы на месте, — послышался вздох.
— Тут — не тут, видишь — не видишь! Нора, да что ты, в самом деле! Неужели не надоело!
— Еще как, Вилли! Ты так и не почуял, что стряслось с Гринвудом?
Я стал озираться по сторонам, пытаясь обонянием уловить тайну дома.
— Вильям… — Голос Норы доносился издалека, с порога замка. — Четыре года назад, — послышался слабый стон. — Четыре года назад… Гринвуд сгорел, дотла.
Я побежал.
У выхода увидел побледневшую Нору.
— Что?! — вскричал я,
— Сгорел. Четыре года назад. До основания, — сказала она.
Я отошел на три шага назад, посмотрел на стены, окна.
— Нора, но вот же он, целехонький!
— Нет, Вилли, это не Гринвуд.
Я потрогал серые камни, красные кирпичи, зеленый плющ. Провел рукой по испанской резьбе на входной двери.
— Не может быть, — сказал я в ужасе.
— Может, — отозвалась Нора — Все новое, сверху донизу. Новое, Вилли. Новое. Новое.
— И дверь?
— Да, прислали в прошлом году из Мадрида.
— И мощеные дорожки?
— Да, камень добыли близ Дублина, два года назад. А окна привезли нз Уотерфорда, весной.
Я вошел в дом.
— А паркет?
— Отделан во Франции, прислали прошлой осенью.
— Ну… ну а гобелен?
— Соткан недалеко от Парижа, в апреле повесили.
— Но он же как две капли… Нора!
— Не правда ли? Чтобы сделать копии с мраморных медальонов, я ездила в Грецию. Хрустальную витрину тоже заказала, в Реймсе.
— А как же библиотека?!
— Все книги до единой переплетены и оттиснуты золотом заново и расставлены на такие же книжные полки. Одна библиотека мне влетела в сто тысяч фунтов.
— Как две капли, Нора! — воскликнул я. — Боже, как две капли!
Мы стояли в библиотеке. Я ткнул пальцем в серебряный сигарный ящик флорентийской работы.
— Ну уж его-то вы наверняка вытащили из огня!
— Нет, нет. Я же художница. Я запомнила, как он выглядел, сделала эскиз, отвезла во Флоренцию. В июле подделка была готова.
— А Гейнсборо?!
— Это Фритци сработал. Фритци, ну тот самый махровый битник с Монмартра, помнишь, художник. Заляпает краской холст, потом делает из него воздушного змея и запускает в небо над Парижем, а ветер с дождем творят за него красоту. Потом он продает эту картину за сумасшедшую цену. Так вот, оказывается, Фритци втайне поклоняется Гейнсборо. Он меня убьет, если узнает, что я проболталась. Эти «Девы» написаны им по памяти. Здорово?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
