Читаем без скачивания Ганнибал. Роман о Карфагене - Гисперт Хаафс

— Ты все больше и больше удивляешь меня, — встревоженно сказал Гадзрубал. — Пойми, он уважает и боится только Гамилькара. И уж если он решил обращаться с тобой как с равным… Впрочем, не обольщайся, За столь дерзкое предложение многие из «молодых» с превеликим удовольствием также распяли бы тебя. Но вел ты себя очень достойно. Какая жалость, что ты не пун.

— Слово «метек» Ганнон всякий раз произносил так, словно плевался.

— Я совсем другое имел в виду. Ты бы хоть завтра смог стать у нас вторым человеком после Гамилькара, но увы…

— Я банкир Гамилькара и Гадзрубала Красивого, и этого вполне достаточно, — отрешенно сказал Антигон, медленно поднимаясь с сиденья. — Кланяйся своей рыжеволосой подруге.

Первый луч скользнул по гребням поднимавшихся двумя ярусами стен и плоским крышам домов. Заснувший только под утро Антигон внезапно почувствовал, как кто-то легонько треплет его по плечу. Он открыл глаза и увидел стоявшего рядом Мемнона.

— Отец!

Антигон приподнял тяжелую голову и подмигнул сыну. «Такой худенький, беззащитный, — с нежностью подумал он. — Стоит босой на каменном полу и весь дрожит». Грек вспомнил скрытую угрозу в словах Ганнона и со стоном откинулся на мягкие подушки.

— Что случилось, Мемнон? — помедлив, спросил он, ощущая противную дрожь в коленях.

— Ты так страшно кричал.

Антигон чуть вздохнул и приподнял одеяло. Мемнон мгновенно юркнул на ложе. На глаза грека навернулись слезы. Он прижал к себе чуть подрагивающее теплое тельце и успокаивающе погладил его по голове.

— Это был всего лишь дурной сон, сынок.

Гискон, сын Миркана, младшего стратега, начальник крепости Лилибей, — Антигону, владельцу «Песчаного банка» в Карт-Хадаште.

Да будет милостив к тебе Мелькарт и благосклонна Танит! Четыреста списков этого послания пусть будут розданы всем членам Совета и старшинам торговых цехов.

Наварх Ганнон и всячески покровительствующий ему Ганнон Великий наверняка попытаются представить эти события в совершенно ином свете, но вот тебе истинная правда о них. Слишком поздно Совет дал согласие на посылку новых отрядов на Сицилию, и слишком мало их оказалось. Потому мы потеряли самое ценное — господство на море. Флот победоносного наварха Адербала простаивал в бездействии, пока весь не сгнил. Лишь пятая его часть оказалась пригодной для сражений. Спешно спущенные на воду на наших судостроильнях новые корабли были оснащены «воронами», однако вопреки нашим с Гамилькаром требованиям воинов, которым предстояло перебегать по ним на вражеские суда, зимой перебросили на Сицилию. Из них три тысячи погибли во время шторма, а оставшиеся семь тысяч ничего не смогли сделать из-за временного затишья.

Вышедший из Карт-Хадашта ранней весной флот был заранее обречен на поражение, ибо его наварх не обладал необходимым опытом, команды — должной выучкой, кормчие не умели управлять кораблями, а капитаны страдали от морской болезни. На борту каждого из двухсот кораблей должно было находиться не менее ста пехотинцев. Для сравнения: на каждом римском военном судне их двести. Но Совет Карт-Хадашта в своей непостижимой уму заботе о сохранности казны и содержимого кошельков некоторых своих членов отказался приступить к вербовке наемников, и потому наварх Ганнон решил подойти к Эриксу со стороны Эгатских островов, посадить там на корабли солдат и уже потом вступить в бой с римским флотом. Он, однако, не побеспокоился о том, чтобы выслать вперед лодки с лазутчиками. Это предопределило исход битвы.

Истинной причиной поражения стали отнюдь не гнев Ваала и Мелькарта, но полнейшая бездарность Ганнона, а также трезвый расчетливый ум консула Гая Лутация Катула. Он не побоялся выйти навстречу нашему наварху, который, разумеется, никак не ожидал столь смелого поступка. Таким образом, в битве у Эгатских островов развеялись в прах надежды Карт-Хадашта на благоприятный для него исход войны. Бессмысленно погибли многие из тех, кто со временем мог бы прославиться и принести пользу городу, но, к сожалению, уцелели бездарные и бесполезные. Они-то, вероятно, и донесли до Карт-Хадашта скорбную весть. Уж не знаю, какая кара ожидает сейчас Ганнона, но лет десять назад его бы точно ждал крест.

Если бы Совет вовремя поддержал Гамилькара, он бы, несомненно, одержал победу. Теперь же стратег вынужден вести переговоры о мире. Тридцать тысяч воинов, самоотверженно проливавших кровь, почти не получали из Карт-Хадашта денег и продовольствия. Я просто умоляю Совет немедленно и без каких-либо условий выделить необходимые средства для выплаты им жалованья. Я также прошу всех наших купцов и банкиров позаботиться о вернувшихся с полей сражений, накормить и одеть их. Я же твердо намерен дождаться, когда последний из моих солдат сядет на корабль, а затем немедленно подать в отставку и впредь не занимать никаких должностей.

Глава 5

Тзуниро

Рыжеволосая кельтка хмуро поглядывала по сторонам припухшими со сна глазами и надувала искусанные до крови губы. Гадзрубал, напротив, выглядел очень бодро и даже успел натереть маслом плечи и грудь. В знак приветствия он ткнул Антигона в живот.

— Наши упражнения пошли тебе на пользу, друг мой. Ты сильно похудел.

Антигон, не отвечая, сбросил хитон и сандалии и взял у Ионы амфору с маслом. В отличие от молодого пуна грудь грека густо поросла волосами, и после упражнений ему зачастую приходилось распутывать слипшиеся колечки.

— Ну где ты там, метек? — Гадзрубал уже стоял на разложенной во дворе камышовой циновке, ноздри его возбужденно подрагивали, как у почуявшего кровь хищника. — Египтянин научил меня новому приему. Иди скорее сюда.

— Если ты хочешь всего-навсего завалить меня, зачем спешить? — Антигон весело подмигнул Ионе и мгновенно встал в боевую стойку.

Боролись они почти целый час. Гадзрубал, овладевший новым приемом, несколько раз бросал Антигона через плечо, пока греку не удалось прямо на лету сжать ногами затылок пуна и увлечь его за собой.

Затем они подкрепились горячим травянистым отваром, надели панцири и бронзовые глухие шлемы и несколько минут увлеченно кололи и рубили друг друга длинными гоплитскими мечами, сменив их потом на короткие иберийские клинки.

После окончания поединка возничий подвел к ним колесницу, запряженную двумя лошадьми. Иона принесла темную корзину с хлебом, луком, несколькими большими лимонами и кусками жареного мяса, заткнутый деревянной втулкой кувшин и села рядом с Антигоном. Гадзрубал взмахнул бичом, и колесница понеслась к стене, отделявшей город от бухты.

Вскоре позади остались сады с кипарисами и гранатовыми деревьями, казавшимися красновато-коричневыми из-за обилия спелых плодов. Колесница подлетела прямо к скалам, с плеч Ионы мгновенно соскользнул хитон, обнажив располневшее, с чуть обвислыми грудями тело, и с гребня стены раздались громкие восхищенные возгласы. Иона довольно улыбнулась, легко забралась на вершину скалы и, широко раскинув руки, бросилась в пронизанную танцующими солнечными лучами зеленоватую воду.

Антигон, оставляя на влажном песке глубокие следы, приблизился к кромке прибоя и тихо, без всплеска вошел в море.

Легкий ветерок чуть кудрявил волны. Антигон, мощными взмахами рассекавший белые пенистые гребни, на мгновение замер и огляделся. В бухте взад-вперед скользили многочисленные рыбацкие лодки, в гавани близ берега покачивались купеческие суда. Вдали, где бескрайнее небо опиралось голубым сводом на горизонт, медленно огибал мыс корабль, похожий на черного жука-плавунца. На другой стороне бухты, прямо под Двурогой горой, белели стены домов. В этот погожий день светлыми казались даже серые камни городской стены.

Искупавшись, они натянули одежду прямо на мокрые тела и уселись на песке среди мелких ракушек, мертвых рыбок и черных разбухших кусков дерева. Гадзрубал в раздумье несколько раз развел ноги, как бы проверяя их на гибкость, а потом, решившись, велел Ионе отсесть в сторону. Зная, что кельтка не понимает по-нумидийски, он вновь завел разговор о Ганноне именно на этом языке.

— Я собираюсь, — тихо начал он, — не только распустить о тебе слухи — дескать, вздумал пренебречь Гамилькара и моим к тебе хорошим отношением, но и подбросить еще одну приманку.

— Полагаешь, он клюнет на нее?

— Все зависит от Совета, наемников и благоприятного стечения обстоятельств, — пустился было в рассуждения Гадзрубал.

— Только не говори ничего. Пусть это будет для меня приятной неожиданностью.

Гадзрубал махнул рукой, подзывая Иону, и, перейдя на финикийский, приказал ей вынуть из корзины мясо и откупорить кувшин. Весело блеснув глазами, он добавил:

— Если задуманное осуществится, мы напьемся так, что в конце концов примем Иону за рыбу, Гамилькара — за римлянина, а Ганнона — за воистину великого человека.