Еще одна группа работ, важных для нашего понимания тревоги, касается исследований людей в реальной жизни. Иона Тейхман изучал реакции людей, получивших известие о смерти членов своей семьи — солдат, погибших во время войны на Ближнем Востоке в 1973 году. Он обнаружил, что родители, жены и дети по-разному реагируют на потерю близкого человека. У родителей возникала в высшей степени индивидуальная реакция тоски, и поначалу они не желали делиться ею с другими. Основной темой многих реакций было стремление сохранить мужество, а также чувство ожесточенности. Несмотря на выраженную отстраненность, длившуюся в среднем около недели, это событие не влекло за собой длительной патологической замкнутости. Вдовы, которые, как и родители, стремились сохранить стойкость, в меньшей мере испытывали ожесточенность. Как правило, они были заняты практическими проблемами и полагались на поддержку окружающих. Дети же скорее реагировали на ситуацию напряженности в доме, чем на конкретную потерю. Из-за того, что дети не могли постоянно сохранять чувство тоски, родители реагировали злостью на их «равнодушие»[231]. Эти данные интересно выглядят в свете рассуждений Лифтона о человеке-Протее[232]. Чарльз Форд приводит описания переживаний участников инцидента с судном «Пуэбло», где продемонстрировано, что люди, сохранившие веру в своего офицера, в свою религию или страну, лучше справлялись с чувством тревоги, пребывая в заточении. Более половины опрошенных говорили о том, что тревога была связана с непредсказуемостью поведения их тюремщиков. Форд приходит к выводу, что люди, пережившие эту ситуацию, в качестве защиты использовали мощное вытеснение. Интереснее другое открытие: долговременная психологическая реакция на интенсивную тревогу может быть значительно более сильной, чем реакция острая[233]. Ричард Линн исследовал различия в проявлении тревоги у представителей различных культур, опираясь на такие показатели уровня тревоги, как рост употребления алкоголя, увеличение частоты самоубийств и несчастных случаев[234].
Исследования взаимоотношений между изменением условий жизни и тревогой показали, что любое изменение привычного стиля жизни, в том числе и улучшение уровня жизни, требует адаптации и поэтому часто провоцирует тревогу[235].
Я думаю, что исследования когнитивных аспектов тревоги и многоуровневые исследования обычных людей, оказавшихся в ситуации кризиса, помогают нам понять, как много граней имеет феномен тревоги.
Тревога и теория обучения
В этом разделе речь пойдет в основном о работах О. Хобарта Маурера, поскольку концепции, которые он развивал и менял, отражают целый ряд различных направлений психологии. Вначале Маурер придерживался чисто бихевиористских взглядов и создал лучшую для своего времени теорию тревоги, построенную на концепции стимул-реакция (на него до сих пор ссылается Айзенк, явно не подозревающий о том, как сильно изменились представления Маурера в последние годы). Позже Маурер перешел к теории обучения, именно к этой области, как считают многие психологи, относятся самые ценные его работы. Изучая то, как и почему крысы усваивают отклоняющееся поведение, Маурер перешел от теории обучения к вопросам клинической психологии. Клиническая психология пробудила его интерес к проблеме времени, символов и этики. Занимаясь последней проблемой, Маурер написал ряд работ, посвященных вопросам вины и ответственности, а также их значению в психотерапии. Можно понять, что такие метаморфозы даются ученым нелегко. Вот почему работы Маурера представляют для нас особый интерес.
Можно описать профессиональный путь Маурера несколько иначе: первая стадия — бихевиоризм, вторая — теория обучения и проблема тревоги, третья — чувство вины и его значение в психологии. Изменение сферы его интересов отражает подход к проблеме тревоги в нашей стране, который постепенно становился все более разносторонним. В данном разделе мы будем рассматривать работы Маурера, преимущественно относящиеся ко второму периоду.
Интересующие нас представления Маурера о тревоге основываются на его теории обучения. Принято считать, что теория обучения является как бы мостом, связывающим психоанализ с экспериментальной и академической психологией. Если это так, то концепция тревоги, базирующаяся на теории обучения, должна обладать достаточно высокой ценностью.
В ранний период своей карьеры Маурер (тогда придерживавшийся бихевиористских представлений) определил тревогу как «психологическую проблему, которая решается с помощью привычного поведения, называемого симптомом»[236]. В его первой статье тревога называлась «болевой реакцией условно-рефлекторного типа»[237]. Другими словами, организм воспринимает сигнал опасности (стимул), и за этим следует условно-рефлекторная реакция, сопровождающая ожидание опасности, — напряжение, неприятные телесные ощущения и боль. Такая реакция и называется тревогой. Любое поведение, снижающее интенсивность этого состояния, воспринимается как поощрение, поэтому такое поведение по закону целесообразности «запечатлевается», то есть усваивается с помощью обучения. Из этой теории следуют два важных вывода. Во-первых, тревога является одним из важнейших мотивов обучения. И, во-вторых, процесс возникновения симптома можно описать в рамках теории обучения: человек обучается симптоматическому поведению, потому что оно снижает тревогу.
После этого Маурер приступил к экспериментам с крысами и морскими свинками, чтобы проверить свою гипотезу о том, что снижение уровня тревоги воспринимается как поощрение и прямо связано с обучением[238]. В настоящее время в психологии обучения эта гипотеза пользуется всеобщим признанием[239]. Она имеет практическое применение: с ее помощью можно не только понять, какую огромную роль играет тревога как мотив обучения, но и разработать методы конструктивной работы с тревогой в школе[240].
Ранние представления Маурера о тревоге отличаются двумя особенностями. Во-первых, он не различал тревогу и страх. В своей первой статье Маурер использовал эти термины как синонимы, во второй называл тревогой состояние животного, которое ожидает удара током, — а это состояние было бы точнее называть страхом[241]. Во-вторых, сигнал опасности, запускающий тревогу, связан с физической болью или дискомфортом. Очевидно, что в период работы над своими статьями Маурер пытался рассматривать тревогу на физиологическом уровне[242].
Но исследования теории обучения заставили Маурера радикально изменить свои представления о тревоге. Изменения последовали за попыткой найти ответ на следующий вопрос: почему люди в процессе обучения усваивают неинтегративное («невротическое», несущее в себе наказание) поведение? Исследуя животных, Маурер пришел к выводу, что крысы обучаются «невротическому» или «антисоциальному» поведению, потому что они не в состоянии представить себе награды и наказания, которые ждут их в будущем, а обращают внимание лишь на мгновенные последствия своего поведения[243].
Размышляя над данными своих многочисленных исследований, Маурер делает интересный вывод о том, что сущностью интегративного поведения является способность внести в психологическую ситуацию будущее. Люди обладают способностью к интегративному обучению, чем радикально отличаются от животных, поскольку человек вносит в процесс обучения «детерминанту времени»: он способен оценить отдаленные последствия своего поведения и сравнить их с сиюминутными. Это обстоятельство делает поведение человека более гибким и свободным, в результате возникает также и ответственность. Маурер ссылается на выводы Гольдштейна, отмечавшего, что пациентам с повреждением коры головного мозга свойственна одна наиболее характерная черта — потеря способности «выходить за рамки непосредственного (сиюминутного) переживания», абстрагироваться, использовать элемент «возможного». Поведение таких пациентов становилось стереотипным и теряло гибкость. Поскольку именно кора головного мозга отличает человека от животного (с неврологической точки зрения), можно утверждать, что эти пациенты утрачивают возможности, которые свойственны только человеку.
Возможность выходить за рамки настоящего момента и учитывать отдаленные последствия поведения основывается на некоторых качествах, которые, по словам Маурера, «очень резко выделяют» человека из мира всех живых существ. Во-первых, это мышление или способность пользоваться символами. Мы общаемся с помощью символов. Думая, мы используем «эмоционально заряженные» символы и свои реакции на них. Другой особенностью человека является социальное, историческое развитие. Оценивая отдаленные последствия своего поведения, мы совершаем социальное действие, поскольку учитываем не только собственные ценности, но и ценности окружающих людей (если только возможно отличить первые от вторых).
