— И ты настоял на своем, — пробормотала Виола, останавливаясь перед магазином драпировок в ожидании, пока Джон откроет ей дверь. — Как всегда в те дни. Страшно подумать, сколько раз я тебе уступала!
Джон последовал за ней в тесный магазин.
— Не знаю. Я просто хотел, чтобы ты взглянула на вещи моими глазами. Если не ошибаюсь, требовалось немало поцелуев, чтобы перетянуть тебя на мою сторону. И это было самым приятным.
— Мне не хотелось бы говорить на эту тему! — прошипела Виола, снова покраснев, отчего Джон засмеялся еще громче.
Они подошли к длинному прилавку, где лежали образцы бархата. Самые модные цвета этого сезона, разумеется. Джон остановился за спиной жены, разглядывая ткани через ее плечо.
— Тебя сильно раздражает, когда я упоминаю о том, как мы целовались и мирились? — спросил он тихо.
Виола раздраженно обернулась и отступила в сторону.
— Почему ты ходишь за мной как тень?
— Вижу, ты не собираешься отвечать.
Он обошел прилавок и встал напротив Виолы.
— Сегодня ты колючая, как каштан в скорлупе.
— На это у меня пять веских причин! — отрезала Виола. — Нет, шесть, если считать Элси.
Джон никак не прореагировал на колкость. Только поднял лоскут бархата цвета лесного мха, зная, как любит она этот оттенок зеленого.
— Как насчет этого?
Виола склонила голову набок.
— Он будет неплохо смотреться в твоей библиотеке на фоне стен цвета сливочного масла и кожаных переплетов книг. Что ты об этом думаешь?
— Тебе нравится?
Виола безразлично пожала плечами:
— Какое имеет значение, нравится мне или нет?
— Для меня имеет.
Виола, не отвечая, рассеянно теребила лоскут бархата.
— Тебе нравится? — повторил Джон.
Виола переступила с ноги на ногу, вздохнула и взглянула на мужа.
— Да, нравится. Доволен?
Малая уступка, но и этого пока хватит.
— Так и знал, — ухмыльнулся он. — Поэтому и выбрал его.
— Откуда ты знал, что мне понравится?
— Ты любишь зеленое. Я помню. Правда я молодец?
— И совершенно незачем выглядеть таким самодовольным! — проворчала Виола и надолго замолчала, лишь время от времени спрашивая его мнение насчет той или иной ткани.
Они медленно двигались вдоль прилавка. Виола продолжала отделываться сухими репликами, словно Джон нанял ее обставить дом. А он хотел ее улыбок, смеха, поцелуя, черт побери! Проклятие, он так хотел угодить ей!
Заметив ткань самого нелюбимого цвета Виолы, он почти обрадовался.
— Я передумал насчет зеленых штор в библиотеке! Лучше этот бархат!
Она уставилась на ткань, потом на него, с таким выражением, будто Джон внезапно спятил.
— Что?!
Джон изо всех сил старался казаться серьезным.
— Да, этот цвет мне нравится куда больше зеленого.
— Но это оранжевый! — с ужасом воскликнула она.
Он притворился, будто размышляет, после чего с невинным видом пожал плечами:
— Мне нравится оранжевый. Что в нем плохого?!
— Я его ненавижу! Кошмарный, отвратительный цвет.
— Но, Виола, мне он нравится.
Виола упрямо выпятила нижнюю губку.
— В нашей библиотеке не будет ничего оранжевого!
— Наконец-то! — воскликнул он, не обращая внимания на укоризненные взгляды матрон. — Наконец-то победа!
Виола неловко поежилась.
— О чем ты?
Джон широко улыбнулся. Плевать на все, даже если здесь соберутся все дамы Мейфэра.
— Ты назвала библиотеку нашей!
Виола вздернула подбородок и отвела глаза.
— Ничего подобного, — пробормотала она.
— Назвала, — настаивал он. — И не можешь взять назад свои слова.
Виола покачала головой:
— Твой очередной трюк, не так ли? Тебе вовсе не нужен оранжевый бархат.
— Разумеется, не нужен. Но это не меняет того факта, что ты назвала библиотеку нашей! — торжествующе воскликнул Джон. — Считай, что я получил очко.
— Очко? О чем ты?
— Если я получу достаточно очков, значит, выиграл.
— Очки? Ты ведешь новую игру?
— Все ту же. Она называется «Завоевать Виолу». Несмотря на все ее усилия, губы тронула легкая улыбка.
— Значит, я не только противник, но и приз в твоей игре?
— Разумеется. Сколько очков мне следует выиграть?
Она издала странный звук, подозрительно похожий на смех, но тут же крепко прижала пальцы к губам. Через минуту-другую она опустила руку и снова принялась перебирать образцы на прилавке.
— Сколько, Виола?
— Тысячи и тысячи.
— Несправедливо. Назови точное число.
— Хорошо, — вздохнула она. — Восемнадцать тысяч семьсот сорок два очка.
— Это все? Ты слишком добра ко мне. Это означает, конечно, что я получаю второе очко.
— За что это? — удивилась она.
— Если бы ты действительно ненавидела меня так сильно, как постоянно твердишь, сказала бы, что требуешь не меньше миллиона очков. Теперь видишь, как здорово идет игра?
— Ты невыносим!
Она взяла лоскут ткани с золотыми листьями на бежевом фоне.
— Как насчет таких штор для музыкального салона?
— Может, лучше такие?
Он показал на отрезок сиреневого бархата, но теперь, как ни старался казаться серьезным, это ему не удалось. Она улыбнулась чуть шире:
— Сиреневый? Конечно, не для музыкального салона. Зато такой цвет идеально подойдет для твоей спальни.
Джон отложил образец и перегнулся через прилавок.
— А это может привести тебя в мою постель? — прошептал он.
— Нет, — не колеблясь ответила она.
— Значит, все не важно, — пробормотал он и выпрямился. — Я был готов пожертвовать своими предпочтениями ради тебя, но все напрасно. Поэтому для бархата такого цвета есть только одно применение.
— Какое именно?
— Фрак для сэра Джорджа.
На этот раз Виола рассмеялась, и у Джона стало еще легче на душе.
— Бедняга! — воскликнула она. — Вы с Диланом просто преследуете его. Неужели опять сочиняете о нем лимерики?
— Нет, зато у нас есть новый, для леди Сары Монфорт. Вряд ли она относится к числу твоих подруг, поэтому я уверен, что ты захочешь его послушать, — робко предложил он.
— Не захочу.
Оглядевшись, дабы убедиться, что их не подслушивают, он упрямо начал декламировать:
Жила-была леди по имени Сара.
С сердцем сухим, как пустыня Сахара.
В постели она холодна, как льдина.
Беседа с ней неприятна, как хина.
Виола разразилась смехом, на секунду забыв, что должна ненавидеть мужа.
— Это один из самых бездарных лимериков, которые я когда-либо слышала, — объявила она, все еще смеясь.
