Я насмехаюсь, заставляя себя не реагировать на его близость.
— Потому что ты так хорошо меня знаешь?
Он пожимает плечами, и его рука касается моей.
— Давай, звони в полицию. Расскажи им обо мне и о том, как ты была свидетелем того, как я прострелил парню ногу и заточил его в своем подвале. — Улыбка превращается в угрожающую ухмылку. — Тогда, может, расскажешь копам о том, как ты согласилась переехать в мой дом? Как ты стояла там, безразличная и бесстрастная, перед связанным человеком? Как ты смотрела, как я убиваю кого-то без крика? И, возможно, мы посмотрим, как это понравится социальной службе.
Я застываю, все во мне становится абсолютно жестким от этого откровения.
— Что… что ты только что сказал?
Он наклоняется ближе и шепчет мне на ухо
— Мина, — как если бы кто-то прошептал «Бу!».
Это насмешка.
Злая насмешка.
Я уступаю его требованию, потому что если и есть человек, ради которого я готова на все, так это Мина.
И будь он проклят, он это понял.
Я смотрю ему прямо в глаза и начинаю голосом, полным ненависти:
— Мой биологический отец снабжал женщину, которая меня родила, наркотиками в обмен на секс. После моего рождения он уехал на некоторое время, чтобы не заботиться обо мне, а когда мне исполнилось пять лет и он вернулся, моя, — я поморщилась, — мама подбросила меня соседке — миссис Розарио — много лет назад.
— Когда он вернулся, то привел с собой маму, и они забрали меня у соседки, которая, в общем-то, неплохо меня воспитала. Ее дочь умерла молодой, и она была одинока. Думаю, она действительно хотела оставить меня у себя, но не собиралась добиваться опеки над моими биологическими родителями.
Я пожала плечами.
— У миссис Розарио не было на это денег. Поэтому мы втроем — моя биологическая мать, отец и я — переехали в другой многоквартирный дом, где они решили, что я уже достаточно взрослая, чтобы управлять наркотиками для папы, — с горечью произношу я. — В конце концов, кто станет арестовывать пятилетнего ребенка, продающего шоколадные батончики за деньги? Только это были не шоколадные батончики.
Ник слегка кивает в знак понимания, как будто ему известна эта афера, что не удивило бы меня, учитывая его прошлое. Не то чтобы я думала, что подставу моего "отца" мог провернуть кто-то, связанный с мафией. Кто-то вроде Ника.
Мой отец был мелкой сошкой. Головастиком в безбрежном океане. Ник, с другой стороны, кажется мне человеком, который будет доминировать в любом бассейне, где он плавает. А это, вероятно, означает, что он знает все игры. Например, о той, которую отец заставлял меня проводить.
Я продолжаю, несмотря на то, что Ник знаком с этой игрой, но мне почему-то нужно поговорить об этом:
— Это были просто наркотики, завернутые в золотую фольгу, и это работало. Я торговала наркотиками для самого дорогого папочки, пока моя мать не забеременела Миной от другого мужчины. После этого отец ушел, но я уже была знакома с оружием, насилием и убийствами, которые сопутствовали торговле наркотиками.
Ник изучает меня, и мне приятно видеть, что в его глазах нет сочувствия. Они просто пустые. Полная противоположность тому, что я ожидала. Я рассказала об этом только одному человеку, и она начала плакать и пыталась задушить меня объятиями.
Я была на собеседовании с выпускниками для поступления в Университет Уилтона. Выпускница, которая проводила собеседование, была филантропической женщиной, богатой старыми деньгами. Я знала, что если пройду собеседование на отлично, она замолвит за меня словечко, и это будет иметь большое значение в процессе приема.
Так что я смирилась и рассказала ей свою душещипательную историю. Я поведала ей слезливую правду Хилари Суэнк, получившей "Оскар", о том, что мои родители никогда не хотели меня, что отец подсадил меня на наркотики в пять лет, а мама бросила меня с ребенком, когда мне было восемь лет, я понятия не имела, что делаю, и была вынуждена умолять соседскую женщину-наркоманку о помощи.
Затем я рассказала историю о том, как, несмотря на все это, у меня были отличные оценки в школе, работа на полную ставку, мечта о Лиге плюща, звезды в глазах и все прочие искупительные истории о том, как ребенок из внутреннего города поступает в колледж, становится президентом мира или еще какие-нибудь фантастические, возвышающие душу элементы истории, которые она хотела услышать.
В конце я рассказала ей вдохновляющую историю и сказала, что все, что я делала, было ради Мины, что было самой большой правдой из всех, и леди просто разрыдалась.
Она прямо-таки рыдала мне в плечо, и мне пришлось утешать ее большую часть получаса, пока она не выпрямилась и не сказала:
— Мне так жаль, что это случилось с тобой, дорогая. Ты такая сильная, что пережила все это.
А ее глаза?
В них было столько жалости, что мне захотелось блевать. Содрать ее с кожи и закричать: "Мне не нужна твоя жалость. Мне нужна только Мина!"
Да, было здорово, что она заботилась обо мне настолько, что плакала, но это было не то, что мне нужно или хотелось. Я была ребенком, принимающим решения от имени другого ребенка, и ни на секунду не почувствовала, что знаю, что делаю.
Я хотела, чтобы кто-то говорил мне, что делать. Мне нужно было подтверждение того, что мой путь правильный. Я не получила такого подтверждения, но я получила ее жалость и, позже, принятие в Уилтон.
И после этого я больше никогда не хотела никому об этом рассказывать. Но когда я смотрю на Ника и вижу, как он впитывает мои слова без осуждения и даже без реакции, мне кажется, что моя боль и мое прошлое — это совершенно нормально. Ничего такого, из-за чего стоило бы реагировать.
Я не чувствую себя хрупкой куклой, которой меня выставили выпускники Уилтона, и не чувствую себя злодейкой, в чем я себя часто убеждаю. Я просто чувствую себя… нормальной. И несмотря на свое первоначальное нежелание, я понимаю, что на самом деле не против поговорить о своем прошлом. Это почти катарсис.
Даже если на меня давили, чтобы я все раскрыла.
Ник слегка наклоняет голову в сторону и изучает меня.
— Торговля наркотиками опасна. Как, черт возьми, ты еще жива?
— Во многом это удача. Но отец также отправлял меня к своим давним клиентам, которые, в большинстве своем, никогда не доставляли ему проблем в прошлом и вряд ли будут доставлять в будущем. Большинство клиентов просто оставляли меня в покое, потому что система работала, а я в то время была еще ребенком. Пока я была жива, их поставки не прекращались.
Он кивает, и я ожидаю, что он сделает замечание по поводу моих слов, когда он признается:
— Я уже решил, что позволю тебе остаться, прежде чем ты вошла в дверь.
У меня отпадает челюсть.
— Тогда почему я должна была рассказывать тебе все это?
Он непринужденно пожимает плечами, как будто я не просто так обнажилась перед ним.
— Я хотел, чтобы ты знала, что я знаю о Мине, и я хотел узнать больше о тебе.
Мои губы удивленно поджимаются, но я ничего не отвечаю на его слова, потому что даже не знаю, что из них сделать. Вторая половина была бы почти милой, если бы ей не предшествовало неопределенное — возможно, угрожающее — высказывание о человеке, которого я люблю больше всего на свете.
И самое печальное?
Его руки по обе стороны от меня, его лицо близко к моему, а аромат его мужественности окутывает меня — это самое романтичное, что мне когда-либо говорили.
25
Горечь подобна раку.
Она разъедает хозяина.
Но гнев подобен огню.
Он сжигает все дотла.
Человек
МИНКА РЕЙНОЛЬДС
— Мы уходим, — внезапно говорит Ник, убирая руки со стойки кухонного острова и вставая в полный рост.
— Куда мы идем? — спрашиваю я.
Он оборачивается и смотрит на меня. Через некоторое время он, наконец, говорит:
— Увидишь, когда мы приедем.
