— Ну, что там? — Маринка принесла две чашки кофе, вазочку с печеньем и устроилась рядом со мной на диване.
— Мишку ограбили, — грустно произнесла я, — ночью.
— Вот гады, — возмутилась Маринка, — я бы таким устраивала показательные казни на площади, как раньше.
— По статистике, — я меланхолично посмотрела на нее, — чем строже наказание, тем больше совершается тяжких преступлений.
— Получается, что преступников не надо наказывать! — негодующе воскликнула Маринка. — Ерунда какая-то.
— Да, — удрученно сказала я, — перед государством стоит в этом плане трудная задача.
Я взяла чашку и сделала несколько маленьких глотков. Кофе, как всегда, у Маринки получился что надо. Тут же поймала себя на мысли, что сейчас не самый подходящий момент, чтобы восхищаться вкусовыми ощущениями, но так уж устроен человек. Не может он постоянно скорбеть или постоянно радоваться. Любое состояние со временем превращается в свою полную противоположность. И ничего с этим не поделаешь.
— Ты Егорову звонила? — напомнила мне Маринка.
— Сейчас не до этого, — отмахнулась я.
— Ну, что ты так раскисла, Бойкова? — Маринка тоже взяла чашку с кофе.
— Что же мне теперь, надеть веселую маску? — поддела я ее.
— Ну, зачем маску, — отпарировала она, — займись каким-нибудь делом, отвлекись.
Переливчато запиликал телефон, и Маринка сняла трубку.
— Егоров, — шепнула она мне, зажав микрофон ладонью, — будешь говорить?
— Давай, — я поставила кофе на стол и взяла трубку. — Привет, Павел Анатольевич. Что скажешь?
— Скажу, скажу, — торопливо произнес Егоров, — только не по телефону. Есть чудненькая сенсация.
— Ну так и печатай ее сам, — без энтузиазма произнесла я. — В чем же дело?
— Ну ты за кого меня держишь, Бойкова, — обиделся Егоров, — не помнишь, где я работаю?
— Материал против местных властей? — предположила я.
— Я этого не говорил, Бойкова, но ты не пожалеешь.
— Ты откуда звонишь, Паша?
— Из автомата, — таинственно произнес Егоров.
— Ладно, — согласилась я, — давай твою сенсацию, только ты знаешь, я слухами не занимаюсь.
— Какие слухи, девушка? Есть человек, у которого имеются все необходимые бумаги. Ну, так я подъеду?
— Давай, — согласилась я, — только через часок, не раньше. Я должна немного прийти в себя.
— Что-нибудь случилось?
— Вчера ночью в своей квартире убили Мишу Коромыслова, я сегодня полдня объяснялась с ментами.
— Мишку? — обалдел Егоров. — Я его два дня назад видел. Об этом уже кто-нибудь писал?
— Сомневаюсь, я только что была у него на квартире.
— Тогда вот что, — собранно сказал Павел, — я пообедаю и подтянусь к тебе. Ты никуда не слиняешь?
— Жду!
* * *
Я не стану утомлять вас рассказом о моем коллеге Егорове Паше. Скажу лишь, что человек он в принципе неплохой (как принято говорить о людях, способных поддержать общее веселье, кстати улыбнуться или пожать кому-нибудь руку), в своем деле собаку съел, но вот что касается нравственных ориентиров… Жизнь, что ли, так его заела, то есть семейные заботы? Но ведь в конце концов решает-то сам человек, поддаться ему на искушения судьбы и своего профессионального положения, уступить ли воле обстоятельств или следовать своим маршрутом.
Если о том, продался ли Коромыслов, я определенно ничего сказать не могу, то уж о беспринципности и жадности Егорова знаю не понаслышке. В Егорове много фальшивого и показного, тем не менее он умеет ладить с людьми. Но это завидное качество, эта дьявольская коммуникабельность поставлены на службу сугубо прагматическим интересам. А может, именно стремление из всего извлекать выгоду как раз и заставляло Пашу проявлять чудеса сговорчивости и общительности? Что считать причиной, а что следствием? Или, как Ницше, плюнуть на причинно-следственный ряд и увидеть эти два свойства тесно переплетающимися, дополняющими друг друга и дающими друг другу импульс к существованию?
Эта извечная «задняя» мысль, приобретшая в светлой Пашиной голове статус особой извилины, и была причиной того, что при общении с ним возникала часто та досадная неловкость, то стыдливое замешательство, какое обычно испытывают искренние и открытые люди, когда видят на лице завзятого лицемера и честолюбца широкую улыбку и чувствуют на своем плече его благожелательно похлопывающую руку.
Выгода и польза настолько проели Пашины мозги, что его нельзя даже назвать коварным или вероломным, хотя, думаю, в иных, наиболее ответственных или критических случаях он мог бы позволить себе какое-нибудь невинное предательство. Вот опять этот эпитет «невинное»! А иначе не скажешь. Пашины интересы, очень земные и очень понятные испорченному противоречиями социалистического режима обывателю, выглядят такими естественными и по-детски эгоистичными, что язык не поворачивается назвать Пашу гадом и сволочью.
Я уже предвкушала дежурную Пашину улыбку, его снисходительный тон, задиристый блеск в глазах. Вот сейчас он войдет в кабинет со словами «всем привет!», повесит на вешалку свою короткую дубленку и, пригладив не по годам редеющие пряди пепельно-русых волос, усядется в кресло, забросив ногу на ногу, и состроит лукавую мину.
Но прошло достаточно времени, а Егоров не появлялся. Я набрала номер «Журналиста» и услышала: «Егоров полтора часа как вышел».
Где его черти носят? Или заглотил какую-нибудь новую наживку? Скандальчик или памфлетик с умеренной критикой властей и надеждой на устранение недостатков в местном капиталистическом строительстве? Ждать мне надоело, я поплелась к Кряжимскому. Обсудила с ним события текущего дня, поговорила о Коромыслове, его невеселой кончине и о том, что Егоров все-таки отъявленная скотина, раз заставляет меня столько ждать. Мы обменялись замечаниями по поводу очередного номера «Свидетеля», подосадовали на отсутствие острого материала и, выпив по чашке кофе, занялись каждый своим делом.
— Ну что, Егоров тебя надул? — съехидничала Маринка, когда я вернулась в свой кабинет.
— Ты как хочешь, — вскочила я, — а я иду обедать! Не могу же я целый день глушить кофе! У меня перед глазами темные круги уже. Я, между прочим, сегодня не завтракала, не успела, — соврала я в припадке жуткого недовольства всем происходящим.
— Зато показания успела дать, — усмехнулась Маринка, — что ты на меня-то орешь? Я, что ли, виновата, что тебя Егоров дурачит? Слышь, — вдруг понизила голос Маринка, — а может, он того?..
Она застыла в кресле с испуганно вытаращенными глазами.
— Чего того? — похолодела я. — Не мели чепуху!
Я глубоко вздохнула, пытаясь отогнать от себя подброшенную Маринкой мысль, и стала собираться.
— Если Егоров вдруг позвонит, скажи, чтоб звонил мне на сотовый, — деловым тоном сказала я Маринке, которая все еще не могла опомниться от сделанного ею страшного предположения.
— О’кей, — рассеянно процедила она, — только навряд ли он объявится.
— Это почему? — резко спросила я.
Она пожала плечами и зловеще расхохоталась. Похоже, нервы у всех — ни к черту! Я вышла из редакции в отвратительном настроении.
* * *
Егоров действительно не объявился. Я решила предать забвению эту глупую историю. Вернувшись в редакцию с бутербродами — есть в кафе почему-то было выше моих сил, — я пригласила Маринку. Она обрадовалась, увидев пакет с едой.
— Вот, — достала я из сумки кубики «Галлины Бланки», — сделай бульон, а то мы так наши желудки загубим.
Маринка выскочила из кабинета. Несмотря на мою решимость не вспоминать больше о Егорове, мучимая любопытством, я все же позвонила в «Журналист».
— Будьте добры Егорова.
— А кто спрашивает? — тоскливо поинтересовались на том конце провода.
— Бойкова, еженедельник «Свидетель».
— Вы знаете, — голос секретарши дрогнул, — произошло несчастье. Нам сообщили, что Егоров Павел Анатольевич около двух часов назад сбит машиной в районе Сенного рынка.
— Что-о? — теряя способность соображать, заорала я.
— Да, — ответил траурный голос секретарши, — мы очень сожалеем.
— Что с ним?
— Павел Анатольевич умер, — последовал трагический ответ.
— У-умер?! — отшатнулась я и, спохватившись, добавила: — Ах да, спасибо.
Я бессильно опустила трубку на рычаг, не в силах поверить в то, что услышала. Ну и дела! — чтобы совсем не скиснуть, возмутилась я. То один, то другой! И главное, все перед тем, как погибнуть, звонят мне и договариваются о встрече! В чем же дело? В той информации, которую они хотели мне передать? А может, просто совпадение? Да нет, не верится что-то. Тут в дверь осторожно протиснулась Маринка, неся две пиалы с «Галлиной Бланкой».
— Что с тобой? — внимательно посмотрела она на меня.
