За ужином мы вспоминали родной Улак, наше детство… Под конец я осмелился и спросил Надю об отце.
Она вздохнула и тихо сказала:
— Отец ни в чем не был виноват. Он даже не был немцем. Немецкую фамилию ему дал в детприемнике Саратова тамошний детский врач Оскар Мелленберг… Папа умер в прошлом году и похоронен здесь же, в Гижиге… Но просидел он в лагере до осени пятьдесят шестого года…
9. Венедиктыч
Предстоящая встреча с бухтой Преображения всколыхнула воспоминания и родила нетерпение, подгонявшее меня на пути от Магадана через Гижигу, Марково и Анадырь.
На пороге уже был апрель, время ослепительных солнечных дней, тихих светлых вечеров, наполненных нежным сиянием ушедшего недалеко за горизонт весеннего солнца, неожиданных ураганных метелей, когда человек не может идти во весь рост и ему приходится пробираться ползком, цепляясь за глазурованные теплыми солнечными лучами сугробы.
Все эти перемены погоды держали меня в дороге почти неделю.
Времени было достаточно, чтобы вспомнить лето, проведенное в этой прекрасной бухте почти двадцать пять лет назад.
Я жил тогда в большом брезентовом бараке, где вплотную стояли двухэтажные кровати. Они были сделаны просто: две обычные металлические койки ставили одна на другую и сваривали. Я занял верхний этаж, так как нижний полагалось уступать либо старожилу, либо семейному, чтобы он, занавесившись разрезанным мешком из-под американской муки, мог создать иллюзию изолированности от нескольких десятков обитателей барака — грузчиков арктического порта бухты Преображения, завербованных во всех уголках Тихоокеанского и Ледовитого побережья Чукотки.
Иногда среди ночи меня будили ритмичные покачивания. Обычно пробуждение следовало за одним и тем же сновидением: я плыл на эскимосской байдаре, продолжай начатый в Улаке путь к университету.
В этом портовом поселке я впервые увидел двухэтажный деревянный дом с резными балкончиками, нависшими над узкой, глубоко врезавшейся в скалистые берега туманной бухтой, трактор и транспортерную ленту, по которой текла черная река каменного угля. Новостью для меня были и портовые краны, напоминавшие издали больших грустных птиц с печально изогнутыми шеями.
В темные вечера стоящие в бухте корабли расцвечивались разноцветными огнями и отовсюду звучала музыка. Почему-то наибольшей популярностью среди моряков пользовались русские народные песни в исполнении Лидии Руслановой, и над студеной бухтой, таинственно рождавшей под покровом ночи утренний туман, неслись слова:
Подернулся месяц багрянцем,И волны бушуют у скал.Поедем, красотка, кататься,Давно я тебя поджидал…
По вечерам в дощатой будке открыто продавалась брага, которую делали в местной пекарне. Ее брали ведрами, и на человека, пришедшего с бутылкой, смотрели как на чудика. Я попробовал этот густой, вязкий напиток и потом всю ночь не мог уснуть, мучимый тошнотой и сердцебиением. Мои земляки напивались до бесчувствия, до того, что не могли выйти на следующий день на работу. Потом, правда, брагу стали продавать реже — лишь два раза в неделю: в среду и перед выходным днем, в субботу.
Преображенский поселок был странный, со своими законами, обычаями и лихорадочной деятельностью: навигационный период в Арктике короток, и за это время надо было переработать тысячи тонн грузов: строительных материалов, топлива — жидкого, в бочках и горы каменного угля.
В Анадыре, чтобы не прозевать рейсовый самолет в бухту Преображения, я не стал переезжать на другой берег лимана, лишь позвонил в редакцию окружной газеты и занял койку в местной гостинице.
Вылет был назначен на ранний час, и я несколько раз повторил диспетчеру, сонной молодой женщине с огромным золотым кольцом на пальце и сияющим золотым ртом, чтобы не забыла меня разбудить.
Но я встал сам, а когда умылся и собрался подняться на «горку» с моим нехитрым багажом и пишущей машинкой «Колибри», «золотая» женщина сказала кому-то:
— Да вот он!
Передо мной стоял человек чуть выше среднего роста, одетый в ладную кухлянку и великолепные торбаза. Малахай был откинут назад, и довольно яркие рыжие волосы торчали в разные стороны, подстриженные неумелой рукой местного парикмахера.
— Амын етти! — поздоровался он, произнеся эти, в общем-то знакомые каждому, кто живет на Чукотке, слова приветствия. Но часто познания приезжих этим и ограничивались. Однако по тому, как они были сказаны, я понял, что человек хорошо знает язык. И не ошибся: дальнейшая наша беседа протекала на чистейшем чукотском языке, к изумлению многих временных обитателей небольшой гостинички анадырского аэропорта.
Я узнал, что Александр Венедиктович Мухин — первый заместитель председателя окружного Совета — тоже летит в бухту Преображения и готов оказать мне всяческое содействие.
— Главная помощь — это улететь отсюда, — сказал я.
— Я узнавал — вылет наш перенесли на полдень, так что мы можем пока спокойно позавтракать, — сказал Александр Венедиктович.
В те годы Чукотка не отставала от других регионов страны в стремлении создать максимум удобств для начальства. В скромной аэропортовской столовой нашелся уютный закуток, отделенный фанерной перегородкой. Там мы и устроились с Александром Венедиктовичем.
Мы перемежали наш разговор русскими и чукотскими словами, и я поражался и даже, можно сказать, наслаждался тем, как он говорил, произнося фразы с тем неуловимо певучим акцентом, с каким говорят коренные жители тундровых просторов в бассейне реки Амгуэмы.
— Послушайте, как вам так хорошо удалось изучить чукотский язык? — спросил я собеседника.
Тогда на Чукотке активно проводилась в жизнь политика ускоренного вытеснения чукотского языка русским. Считалось, что наш древний язык сыграл свою историческую роль и теперь он бесперспективен. Я получал десятки писем, в которых земляки возмущались сокращением преподавания родного языка в школах, гневные родители писали о том, что их не понимают собственные дети, выросшие в детских садах и интернатах… Случались к вообще дикие вещи: в некоторых интернатах и детских садах наказывали детей, если те, забывшись, начинали говорить на родном языке. Из садиков увольняли нянечек за тот же самый проступок. Главным проводником этой идеи был тогдашний председатель Магаданского облисполкома Иван Петрович Кистяковский, кстати, бывший работник народного просвещения. Со страниц окружной газеты «Советская Чукотка» исчезли уроки чукотского языка, на радио сократились часы вещания… Ни один уважающий себя начальник не считал нужным изучать язык народа, в среде которого он жил и работал…
И вдруг эта встреча с Мухиным!
— О том, как я изучил язык, — ответил с улыбкой Александр Венедиктович, — расскажу потом. У нас еще будет время для долгих бесед.
В этом предсказании чувствовался опыт человека, много разъезжающего по Чукотскому округу, территория которого, как известно, сравнима с площадью нескольких крупных европейских государств, взятых вместе, но по наличию дорог сопоставимого, пожалуй, лишь с лунной поверхностью.
Но в этот день погода благоприятствовала нам.
Наша «Аннушка» поднялась ровно в полдень, когда небо было удивительно чистым, воздух прозрачным. Мы сидели рядом на жесткой металлической скамье, протянувшейся вдоль борта самолета, и безотрывно смотрели вниз, на еще покрытую глубокими снегами Чукотку. Мы пересекли обширный залив Креста, вышли на косу Мээчкын, и вот перед нами в дымке замаячили скалистые берега небольшого выступа азиатского материка, прорезанного необычными для этих мест фиордами.
Под нами медленно проплыли древние поселения — Энмелен, Нунлигран, Сиреники. Потом наш самолет ушел в море, чтобы, развернувшись, пролететь над глубоким пресноводным озером Эстихет, отделенным от него лишь узкой галечной косой. Погребенные под снегом воды озера таили запасенное с короткого лета тепло. На берегу шли какие-то работы, но самолет промчался над экскаватором и, опустившись на полосу, подрулил к зданию аэропорта. Не успели замереть винты, как распахнулась дверь, впустив в стылое нутро самолета чистый весенний воздух, пахнущий талым снегом и морем: я заметил, что открытое море почти подходило к берегам Сиреников, и здесь лишь сама бухта была скована льдом.
Прямо к трапу подкатил «газик», и нас встретил секретарь Преображенского райкома Федор Федотович Федотов, невероятно худой даже в зимнем облачении человек. Он говорил хрипло, утробно:
— Привет! В гостиницу! Вам приготовлен люкс!
Преображенский «люкс», ставший впоследствии моим привычным пристанищем во время частых командировок, представлял собой довольно просторную двухкомнатную квартиру с кухней, электрической плитой, необходимой посудой и холодильником.
