Читаем без скачивания Кандалы для лиходея - Евгений Сухов

Михаил Михайлович не угрожал и не ставил девушкам условий. Просто все на селе знали про случай с семьей Полыхаевых. Год назад, в один из приездов к графу одного его дальнего родственника, отставного генерала, девка графа Глафира Полыхаева отказалась его обслуживать, сославшись на то, что этот дальний родственник графа к ней пристает «и все время норовит то за грудь ущипнуть, то за зад». Михаил Михайлович попросил ее не обращать на это внимания, дескать, «от тебя не убудет, ежели тебя малость пощиплют», и обещал возместить ей, как он выразился, «понесенный моральный ущерб» двадцатью рублями ассигнациями. Глафира согласилась: двадцать рублей, деньги были немалые, и семье ее, где, как говорится, семеро по лавкам, да отец-инвалид, да бабушка слепенькая, что с печи второй год не слезает, ох, как бы сгодились! Она стерпела от родственника графа, когда тот, изловчившись, сильно сжал пальцами ее сосок и мелко-мелко засмеялся. Ничего не сказала и не посмотрела даже в его сторону, когда графский родственничек, коему стукнуло уже годов семьдесят с лихвою, очень больно ущипнул ее за ляжку. Но когда разошедшийся старикан цепко и больно ухватил ее за женское интимное место да еще что было силы сжал – не удержалась и выплеснула в его осклабленную в плотоядной улыбке стариковскую рожу остатки его же недопитого чая.

Старикан вознегодовал и стал нудно жаловаться графу. Тот вспылил, цепко взял девку за локоть и вывел из гостиной.

– Ты что это себе позволяешь? – прошипел он ей в лицо. – Кто есть он, и кто есть ты?

– А они что себе позволяют? – ответила Глафира и ударилась в плач. – Терпения ж нет никакого боле.

– Его превосходительство, может, и не прав был и вел себя весьма неподобающим образом, – объявил ей Михаил Михайлович. – Но не тебе, девка, его, человека заслуженного и многими орденами за долгую государеву службу награжденного, судить. Да и на данный момент это уже ничего не значит, поскольку я тебя просил – просил, понимаешь? – немного потерпеть. А ты ослушалась. Своего барина ослушалась! Таких выходок со стороны черни я никогда не терпел и впредь терпеть не намерен. Ступай. Завтра поутру чтоб ты со всеми своими родственниками была у меня…

На следующее утро Полыхаевы пришли все, одиннадцать человек. Даже бабку слепенькую с собой привели. Суд графа Виельгорского был короток: отца-инвалида с матерью да бабкой – на выселки, а братьев Глафиры и сестер ее разослать кого куда, по отдельности. Саму же Глафиру он решил отдать соседскому помещику Зензибарову взамен на бричку, которую граф Виельгорский собирался купить у него в прошлую пятницу…

Как ни молили потом Михаил Михайловича Полыхаевы, скопом и поодиночке, чтоб он суд свой смягчил, как ни проливали слезы и ни заставляли Глафиру просить у него прощения, что та сделала, стоя на коленях, граф оставался непреклонен. Эта история была в селе еще на слуху, поэтому ослушаться барина в чем-либо более никто не отваживался. Михаил Михайлович из числа лютых помещиков не был, зря никого наказаниям не подвергал, но за любое ослушание его приказов наказывал строго, и уж ежели принимал какое решение, то следовал ему неукоснительно…

А и то, кому ж хочется неприятностей от своего барина? Да чтоб по их вине пострадали отец с матерью или братья и сестры? Надо полагать, никому. Не хотела таких неприятностей и Дуняша, дочь Саввы и Клавдии Супоневых, что жили на дальнем конце села. И когда один из гостей попросил прислуживать только ему, она лишь, соглашаясь, кивнула и улыбнулась.

Звали того гостя князем Романом Станиславовичем Ружинским, и был он из славного рода князей Туровских, ведших свой род от великого князя Изяслава Ярославовича, посаженного своим отцом Ярославом Мудрым княжить в городе Турове.

Князь Ружинский-Туровский был молод, красив и весел, являлся одним из близких друзей графа Михаила Михайловича Виельгорского и имел чин ротмистра Первого лейб-драгунского Московского Его Величества полка Первой кавалерийской дивизии.

Несколько раз во время обеда князь Роман Станиславович как бы случайно касался руки Дуняши, а в одну из смен блюд «нечаянно» тронул ее ножку, вызвав у девицы смущение и румянец во всю щеку. Он ей так шел, что молодой ротмистр возгорелся желанием коснуться губами этого румянца, что он и произвел, выйдя за ней из залы. Дуняша смутилась еще больше и попросила ротмистра больше «не делать этого».

– Почему? – спросил драгунский ротмистр. – Разве тебе было это неприятно?

– Это… это некрасиво, – не нашлась ничего более ответить девушка, постаравшись пропустить мимо зардевшихся огнем ушек вторую часть вопроса князя.

– Напротив, – весьма горячо заверил девушку Роман Станиславович, стараясь заглянуть ей в глаза, – это прекрасно и очень, очень красиво. И ты сама – настоящая красавица! Тебе кто-нибудь об этом говорил? – поймал наконец на мгновение взгляд девушки князь.

– Нет. – Она в смущении опустила голову и уставилась в пол.

– Тогда это говорю тебе я, князь Ружинский-Туровский, – произнес ротмистр и добавил: – А князья Ружинские – и это всем известно – не имеют привычки врать!

– Можно я пойду? – чуть слышно пролепетала девушка.

– Можно, – ответил князь, – но только после исполнения одной моей просьбы.

Дуняша молчала.

– Исполнишь ее?

Девушка еле заметно кивнула.

– Я буду ждать тебя сегодня в полночь в садовой беседке, – приблизил свое лицо к лицу Дуняши Роман Станиславович. – Придешь?

Девушка молчала и не поднимала глаз.

– Придешь? – повторил свой вопрос ротмистр.

– Как прикажете, – совсем неслышно сказала Дуняша.

– Приказ здесь ни при чем, – кажется, даже немного обиделся князь. – Я хочу, чтобы ты сама желала этого. Так что, придешь?

– Да, – прошептала девушка. – А теперь позвольте мне уйти.

Роман Станиславович улыбнулся, а затем взял в ладони лицо Дуняши и поцеловал ее в губы.

– Вот теперь ступай, – прошептал он, обдав ее жаром своего дыхания. – И не забудь: в полночь в садовой беседке. Я буду ждать…

Все оставшееся время ужина, в который плавно перетек званый обед, Ружинский-Туровский был возбужден, шумен и чрезвычайно весел. Он шутил, смеялся, веселил гостей, а его анекдот об императрице Анне Иоанновне и курляндском герцоге Бироне, рассказанный мужчинам, собравшимся выкурить сигару после обеда, имел колоссальный успех. Сенатор Самсон Кириллович Башметев даже попросил записать сей замечательный и ранее им не слышанный анекдот в его памятную книжку, что Роман Станиславович проделал с превеликим удовольствием. А когда напольные часы в зале графа пробили полночь, князь Ружинский-Туровский исчез, и ужин заканчивался уже без него. Когда же кто-нибудь из гостей спрашивал Михаила Михайловича, куда подевался «наш любезный князь Туровский», граф делал таинственное лицо и отвечал, улыбаясь лишь уголками губ и беспомощно разведя в стороны руки:

– У него, господа, имеются дела сердечные, а потому я ничего не могу с ним поделать.

Гости, а это все были мужчины, понимающе кивали и отставали от графа, поскольку прекрасно ведали, что с сердечными делами и правда сладу нет никакого, поскольку такие чувства не подвластны людям и ниспосланы свыше…

В садовую беседку Дуняша пришла, как и обещала. Конечно, она была в ином наряде, нежели в том, в каком прислуживала в зале, но и в сарафане и платке она смотрелась красавицей. Лунный свет и тени в открытой беседке придавали ей таинственную загадочность, которая вызывала в молодом ротмистре романтические и трепетные чувства. Черт его знает, ну, ночь, ну, тишина и беседка в саду. Луна светит, девица-крестьяночка робко к перилам жмется… Что тут такого особенного? А вот поди ж ты, и сердце бьется так, что, верно, во всем саду стук его слышен, и дыхание сбито, будто только что полверсты во всю мочь бежал. И дрожь лихорадочная, словно в штос играешь, а банкомет уже карту сдвигает, которую долго ждал. Или как перед атакой: и страшно, и азартно, и весело…

Что чувствовала сама Дуняша, то словами выразить невозможно. Это были какие-то обрывки чувств, мыслей, чаяний и еще чего-то, отчего слабели ноги, а в животе словно порхали бабочки.

– Пришла…

Залюбовавшись ею и не в силах справиться с бурей чувств, охвативших его, князь рывком притянул Дуняшу к себе и принялся целовать, повторяя:

– Милая, милая, милая…

Девушка не сопротивлялась, а когда робко обняла князя за шею, земля под ногами ротмистра поплыла.

Он почти не помнил, что было дальше. В его глазах одна за другой проносилась освещенная неярким лунным светом лишь мозаика картинок: оголенное плечо Дуняши; розовато-коричневый сосок, смотревший куда-то вбок; мраморная кожа ножки, матово сверкнувшая, огромный темный зрачок.

Ротмистр Первого лейб-драгунского Московского Его Величества полка взял Дуняшу тут же, в беседке, прямо на скамейке. Она лишь вскрикнула, когда он резким толчком вошел в нее, а потом лишь шумно дышала и смотрела на князя широко раскрытыми глазами. И зрачки у нее были темны и бездонны, как было бездонным и небо над головой.