(первое из которых он, кстати, создал в собственном доме) закрывались. И только в очень-очень зрелом возрасте ему удалось создать Ивердонский институт, принесший Песталоцци всеевропейскую славу педагога.
Впрочем, проработав 20 лет, институт все-таки закрылся.
Януш Корчак видел свою победу всегда. Иначе не понимал смысла ввязываться в новое дело.
9
Строительство Дома сирот на Крахмальной затягивалось. Корчак и Вильчинская старались приблизить его к идеалу. А это, как вы понимаете, процесс небыстрый.
Дом сирот в Варшаве открывается в октябре 1912 года.
Здесь Януш Корчак проживет всю оставшуюся жизнь. Отсюда уйдет на Первую мировую, сюда вернется и отсюда отправится последней дорогой в гетто вместе с некоторыми педагогами и воспитанниками.
Сам он занял мансарду на чердаке. Одну и не очень большую. Ему было достаточно.
Очевидец вспоминал, что это была ясная светлая комната, в которой читалась атмосфера задумчивости, но отнюдь не отшельничества. Здесь всегда был какой-нибудь квартирант, какой-нибудь ребенок, а то и двое. Одни выздоравливали после болезни, другие приходили в себя после тяжелых переживаний, третьи просто приходили о чем-нибудь с паном директором побеседовать.
Корчак очень любил воробьев, и зимой под потолком чердака всегда сидело несколько замерзших птиц.
«Я сочинил короткий рассказик о воробьях, которых двадцать лет подкармливал, — напишет он в дневнике. — И поставил себе задачу реабилитировать мелких воришек. Но кто захочет всмотреться в убожество вши?
Кто, если не я?»[85]
Наш герой исписал два блокнота наблюдений за этими шустрыми птицами, мечтал написать о них книгу.
Воробьи, как известно, очень похожи друг на друга, так вот Корчак научился отличать и даже давал им имена. Чем приводил воспитанников в восторг.
«Дети имеют в мою комнату свободный доступ, — писал Корчак. — И каждый вечер непременно они стоят у открытого окна. Ребенку требуется движение, воздух, свет, — я согласен, но и что-то еще. Пространство, чувство свободы — открытое окно»[86].
Дети, воробьи… Красивая лирика.
Суть жизни — бесконечный груз забот, который разделить не с кем.
Ну разве что со Стефанией, которая всегда жила отдельно, в своей комнате.
Всегда. Тридцать лет.
Тридцать!
Подруга — не жена. Заместитель.
Настало время — познакомиться с ней поближе.
Глава двенадцатая. Стефания
1
Биограф в растерянности.
Мужчина и женщина. Живут в одном доме три десятка —!!! — лет.
Делают одно общее дело.
В их отношениях существует все, что должно и может быть в отношениях между мужчиной и женщиной.
Кроме любви.
Тридцать лет… В одном доме… Одно общее дело…
Может быть, правильнее так: кроме любви? Вопросительный знак… То есть некоторое сомнение: была все-таки любовь или отношения ограничивались дружбой больше четверти века?
Не разобраться.
Да и стоит ли — через сто лет? Через век целый анализировать то, что главные участники истории вовсе не хотели афишировать. Даже если и было что…
Однако…
Однако факт взаимоотношений героя повествования с женщиной всегда важен для понимания героя.
Любовь или дружба? Дружба или любовь?
Не знаю… Не знаю… Не знаю…
Близким другом не был. Свечку, как говорится, не держал.
Но — факты, факты…
Факты ли?
Биограф в растерянности.
2
Итак, они встречаются на вечере памяти Марии Конопницкой. Вильчинская пригласила на вечер Корчака, предполагая предложить ему стать директором Дома сирот, которым на тот момент руководит она.
Корчак — писатель и врач. У него нет опыта ни в деле организации чего-либо, ни в педагогической работе. Тем не менее Стефа настаивает на том, чтобы детский дом возглавил именно он.
Почему? Непонятно. Существует ли в этом элемент какого-то личного отношения к Янушу Корчаку? Или просто Стефа своим женским чутьем поняла, что у Корчака все должно получится? Или ей очень хотелось быть рядом, быть ближе к этому человеку?
Нет ответа. Судите сами, дорогой читатель.
Однако обратим внимание еще раз: Стефания Вильчинская отдает свое дело и свою должность тому, у кого, если смотреть формально, нет никаких оснований ни принимать это дело, ни занимать эту должность.
На поэтическом вечере начинается совместная жизнь мужчины и женщины, которые формально никогда не стали семьей. Однако разлучить их смогла только война.
Стефа и Януш вместе въехали в Детский дом на Крахмальной в 1912-м. В 1942-м в газовые камеры Треблинки шло два отряда — один вел Корчак, другой — Вильчинская.
По сути, вместе — огромная часть жизни. Собственно, именно та часть жизни, когда человек реализуется и становится тем, кого потом помнят потомки.
Они были рядом.
Но поскольку — напомню — Корчак дал обет безбрачия и считал, что ребенок, родившийся у еврея, сразу становится рабом, Януш и Стефания не стали семьей.
Тридцать лет жили под одной крышей, но в разных комнатах.
Воспитанники знали: есть директор, пан Корчак, и его заместительница, пани Вильчинская. Ничего личного.
Правда, исследователь замечает, например, следующее:
«Отношения между Корчаком и Вильчинской, оставаясь уважительными и рабочими, временами напоминали супружеские. Так, Стефа покупала Янушу одежду и следила за его внешним видом, а когда он болел — ухаживала за ним. Однажды Корчак был простужен, после общего обеда он встал и направился к выходу, но Стефа закричала „Стой, стой!“ и побежала следом за ним.
— У вас есть носовой платок?
Корчак порылся в карманах и обнаружил, что там пусто.
— Но вы же простужены! Вот, возьмите мой! Вы как малый ребенок!»[87]
Но все равно ведь непонятно: напоминали супружеские или были таковыми?
Загадка…
3
Корчак писал, что первый год в Доме сирот был для него самым трудным в жизни.
Он придумал своим воспитанникам интересную, насыщенную, полезную жизнь. А она им не пришлась по душе.
Вольные люди — беспризорники, сироты. Им тяжко следовать правилам дисциплины. Становится неинтересно, когда приходится делать не то, что хочется, но то, что необходимо. Вообще, трудное это дело: вольному человеку оказаться в стае.
Как известно, в любом учреждении тряпки, щетки и ведра прячут, чтобы их было не видно. В Доме сирот Корчака все эти «аксессуары уборки» всегда ставились на самое видное место, как бы подчеркивая: чистота здесь очень важна, и никто не стесняется того, что с нею связано.
Детям не нравилось убираться и мыть пол. А кому нравится? Корчак не хотел их заставлять, но — как быть? Если не заставлять, никто ничего не будет делать.
И тут в дело вступала Стефания. Не зря про нее говорили, что при ней все работает как швейцарские часы. Она следила за тем, чтобы расписание уборок соблюдалось неукоснительно. И дети с ней особо не спорили.
Все, что касалось, скажем так, организационной работы, Вильчинская взяла на себя. Каждый вечер она осматривала детей, разыскивая прохудившуюся одежду
