что ты устроил. Разве этого недостаточно? Ты же хотел, чтобы я сосредоточился на игре и выложился на все сто, так не пора ли мне пойти готовиться? Я сделал как ты хотел, но ты все равно цепляешься.
– Когда главный менеджер позвонил мне и попросил приструнить тебя, ты не захотел рассказывать, но я все же спрошу еще раз – что с тобой происходит? Ты хоть и отвечал на их вопросы, но улыбался так, словно мечтал, чтобы они отвалили. Игра в плохиша зашла слишком далеко. Ты что, пытаешься выбросить в мусорное ведро карьеру, статистику и рекорды, которые почти поставил?
– Я вел себя как следует. А теперь хочу пойти и посмотреть записи игр. У «Фишеров» новый план защиты, а мне нужно успеть его разгадать, – говорю я о команде, с которой нам предстоит играть этим вечером.
Сандерсон изучает меня внимательным взглядом, но все же кивает:
– Хорошо, что ты снова сосредоточен на игре.
– Так было всегда.
– Ты – лицо команды, Мэддокс. От тебя многое зависит.
Лицо, может быть, и мое, но телом и сердцем сегодня должен был играть Джон.
– Помню, – бормочу я и смотрю в окно комнаты, где, кроме нас, больше никого нет.
– Расскажешь, почему выглядишь таким рассеянным? Почему все продолжаешь двигаться, будто не можешь усидеть на месте? Юнгер переживает, что ты подсел на обезболивающее из-за того, что тебя все еще беспокоит колено.
– К черту все. – Сытый по горло обвинениями, я уже собираюсь пройти мимо, но Сандерсон хватает меня за руку. Я тут же отдергиваю ее. – Оставь меня в покое, Финн. Думаешь, я подсел? Так проверь меня. Я чист. Думаешь, я пью? Я перебрал раз или два, но не больше, чем любой в команде. Может, моя проблема в том, что вы, ребята, суете нос в мои дела, когда я попросил вас отвалить.
– Моя работа заключается в том, чтобы совать нос в твои дела, и эти дела попахивают неладным. Приведи себя в порядок, черт возьми.
– Принято к сведению. – Я направляюсь к двери.
– Я побуду на нескольких играх, потому что опасаюсь того, что ты можешь сделать в мое отсутствие. Чтобы убедиться, что нам не придется возвращаться к этому разговору.
Когда я ухожу, не удостоив его ответа, и заворачиваю за угол, то встречаюсь нос к носу с Деккер.
Черт возьми. Сначала Финн, теперь она. Оба не могут оставить меня в покое.
– Ого! Куда-то торопишься? – спрашивает она, крутанувшись так, что мы меняемся местами. Чтобы не потерять равновесие, она хватается за мои бицепсы.
– Ага. У меня дела. – Вообще-то у меня их выше крыши. Занятость служит мне оправданием не появляться в доме родителей до матча.
Также занятость не дает призракам, которые оживают всякий раз, как я возвращаюсь сюда, преследовать меня.
– Хантер? – Я встречаюсь с ней взглядом, смотрю на долю секунды дольше необходимого, потому что замечаю момент, когда она видит этих самых призраков и сильнее сжимает мое предплечье. – Эй?
– Да что такое? – отступаю я на шаг.
– Я отправила тебе несколько сообщений. А ты не ответил.
Потому что ты единственная, кто заметил мое выгорание, так что теперь я боюсь, что если ты присмотришься получше, то заметишь и другие секреты, которые я прячу.
– Был занят, – резко отвечаю я, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.
– Просто я… Я хотела извиниться за то, что произошло прошлым вечером. Я не хотела тебя ни к чему принуждать. Я…
– Все это прошло и забыто.
Я натянуто улыбаюсь и ненавижу себя за то, что встреча с ней заставляет меня нервничать. Ненавижу ее присутствие и в то же время не хочу, чтобы она уходила. Расстроен, потому что чувствую облегчение от того, что кто-то знает о моей ноше, и в то же время встревожен тем, что кому-то о ней известно. Тем, что она может видеть настоящего меня.
Деккер прикусывает нижнюю губу и качает головой. В ее глазах виднеется тревога, которую я не хочу замечать.
– Поняла. Прошло и забыто. Того разговора никогда не было. Как и того вечера. Нет смысла повторять.
Но тот вечер был настоящим. Как и смех. И шапочка с логотипом «Королей». И теннисные мячики. Пиво. Необременяющее молчание. Единение.
– Ты хотела что-то еще?
– Просто знай, что ты всегда можешь ко мне обратиться. Если я могу чем-то помочь…
– Знаешь, что бы мне помогло? Если бы люди прекратили повторять это. Я не болею раком. Не умираю. Со мной все в порядке.
Она смотрит на меня, стиснув зубы и гневно сверкая глазами.
Это напоминает мне о том, как три года назад она стояла в номере отеля, высоко задрав дрожащий подбородок, и пыталась скрыть эмоции, отражающиеся во взгляде. Как она сказала, что наша интрижка изжила себя и что нам лучше больше не видеться. Как не позволила мне разбить сердце, которое стало привязываться ко мне.
Потому что мое сердце чувствовало то же самое.
Меньше всего мне бы хотелось хранить эти воспоминания. Чтобы вспоминать, каково это – чувствовать ее заботу. Чтобы вспоминать, сколько времени я провел, уверяя себя в том, что не заслуживаю кого-то вроде нее – чувства, комфорт и легкость, которую она дарила, – только чтобы она решила все за нас.
Доказала мне, каким же придурком я был. Я не бросился за ней, не сказал, что она ошибалась… просто позволил ей уйти.
Мгновение Деккер пытается справиться с эмоциями, пока снова не становится деловой женщиной и не отступает на шаг.
– Теперь я понимаю.
– Что? – уточняю я.
– Ты не только не желаешь слышать того, что я сказала прошлым вечером, но еще и разыгрываешь из себя жертву. Экстренные новости, – говорит она, насмехаясь над моими же словами. – Ты…
– Господи, Хантер. – Посмотрев поверх левого плеча Деккер, я вижу Сандерсона, на чьем лице застыли неверие и отвращение. – Ты сказал, что собираешься сосредоточиться на игре, а вместо этого пытаешься найти, с кем бы перепихнуться.
Прежде чем я, охваченный яростью, успеваю отреагировать, Деккер поворачивается к нему лицом.
– Перепихнуться? – повторяет она, и Сандерсон бледнеет, теперь осознавая, с кем я говорил. – Уверена, подобные разговоры агента с фанатами клиента гарантируют ему большую рекламу. – Цокая языком, она делает несколько шагов в его направлении. – Чтоб ты знал, Финн, со мной не так-то легко перепихнуться, но тебе в этом не убедиться, потому что я отказываюсь даже приближаться к тебе.
С этими словами Деккер Кинкейд неторопливо продолжает идти по коридору, не оглядываясь. Я приглушенно усмехаюсь, но тут же спрашиваю себя – почему в
