копируя стиль Юрьева, любимого сынка, который так же, как и я, ненавидит свою мать. Вы били нас. Уже забыли?
— Нет.
— И слава Богу! Придурок-Юрьев, как мужик, возможно, всё в мозгах похерил, а я, напротив, с годами становлюсь памятливее, злее и опаснее.
— Я не могу повлиять на то, что произошло, но, девонька, настало время двигаться вперёд. Вы теряете возможное счастье, ковыряясь пальцами в болоте, заполненном страданиями. Вы не расстались через год, не разошлись и через пять, но десять лет адовых мучений — явный перебор. Не хотите счастья друг для друга — просто уходите. Разбегайтесь кто куда. Не оглядывайтесь, а ищите что-то новое впереди себя, но только не живите этой болью. Любое желание обязано исполниться. Если это так, то вам с Ромой не суждено быть вместе. Значит, «порознь» — ваш с сыном индивидуальный потолок.
— Это Вы как поняли? Вас посетило видение, что-то бестелесное спустилось и в ухо прошептало, или Вы решили плыть по течению малограмотной толпы? Идея Ваша?
— Нет. О чём ты говоришь? Что имеешь в виду?
Марго забыла, видимо, добавить:
«Я что-то, Лёлик, не пойму, как можно не любить моего лучшего на свете сына?».
— Причисляете себя к пособникам?
— Да и нет. Ольга, куда ты клонишь?
— Юрьев привык к безнаказанности, мама, поэтому берегов уже не наблюдает, даже его друзья это понимают. Он лезет на рожон, с огнём играя, провоцирует жену, при этом ласково уничтожает. Он спит со мной, закрыв глаза, потому что… Теперь Ваши предположения, ибо я что-то, в попытках разгадать и оправдать такое поведение, физически и умственно истощилась.
— Не посвящай меня, пожалуйста, в такие дела. Мы говорим о той медицинской процедуре? Тебя волнует, будет ли больно?
— Да! — рявкаю и вынужденно отступаю.
— Когда он обратился за советом и помощью, то сказал, что это совместное решение, более того, ты якобы не возражаешь, полностью согласна, мнение разделяешь и чуть ли не всеми конечностями на дыбы вставала, чтобы ускорить процесс. Вижу, что ситуация кардинально иная. Засранец, да?
Хм, это очень странно.
— Вам виднее, — отворачиваюсь, слежу за мельтешащей на центральном пляже толпой галдящих отдыхающих.
— Об этом никто не будет знать. У тебя есть вопросы по осуществлению? Хочешь обсудить, как это будет происходить?
— Нет, — прикрыв глаза, спокойно отвечаю.
— Что тогда так возмутило?
Ох, твою налево мать! Она, похоже, не желает знать? Так опостылело? Круг заезжен нашей с Юрьевым повозкой, а у мамы голова от монотонного движения болит? Она старается соскочить с набравшей скорость карусели, да только тот, кто разгоняет маховик, не спешит нажать на тормоз, чтобы дать возможность случайным пассажирам с лохотрона встать.
«Так какого чёрта она сует свой нос туда, где о её советах не просили?» — вот, что несколько дней подряд не даёт мне спать.
— Распотрошим несчастную. Это если кратко по тому, как я понимаю эту процедуру. А чего такого? В самом деле! Что этой барышне терять? Если честно, то насрать: и на боль, и на унижение, и на паршивое состояние души, и на широкий, современный взгляд на вещи. Но Вам ведь не дают покоя лавры бывших коллег? При этом Вы хотите что-то Господу доказать? Даёте сыну призрачную надежду, а меня калечите. Вам мало? Решили угробить, добить, чтобы жалкая не мучилась?
— Тише, пожалуйста, — посматривает через своё плечо и глупо улыбается. — Мы ведь не одни и…
— Ва-си-ли-са! — вещаю по слогам. — Старинное имя. Словно тычинка на жёлтой сердцевинке у долбаной ромашки. Подобрали кандидатуру для активного пестика многострадального сынули? Одобрили, потому что на девственность проверили? Она в девочках не залежалась, а?
— Детка… — мне слышится в этой пошлости небольшая укоризна и, конечно, злость.
Ей-богу, я её сейчас ударю.
— Ничего не выйдет. Хотите знать, почему?
— Нет.
— Я на это никогда не пойду. Хоть вколите мне слоновью дозу наркоза, а я всё равно восстану. Сползу с операционного стола и воткну Вам в сонную артерию самый длинный скальпель. Найду силы, соберусь и сделаю. Никто, ни Юрьев, ни Вы, ни суд общественности, ни первые лица государства, не принудят меня сдать биоматериал, чтобы гарантированно обеспечить появление на свет потомства. До некоторого времени я наивно полагала, что Ваш сын не растерял здравый смысл и долбаное сострадание, но недавно смогла убедиться в том, что он просто корчит из себя доктора Менгеле, виртуозно оперируя медицинскими понятиями, выдавая дело не по делу термины.
— Это верное решение, — не хочет отступать, но всё же с пробуксовкой отвечает. — Ты скажешь ему «спасибо» за то, что появился шанс.
— Ваш сын — убийца и козёл! Я каждый день шепчу «спасибо», что вообще жива.
Икнув, мамашка давится слюной, сводит плечи, формируя между старческих лопаток горб, но пару раз прокашлявшись, внезапно принимает очень гордый вид.
— Он жестокий человек, который с недавних пор возомнил себя творцом, — смотрю на эти странные попытки казаться ничем не прошибаемой женщиной, нервничаю и быстро лепечу, намереваясь, как можно больше и быстрее рассказать. Иначе разнесёт к чертям собачьим, если не успею, остановлюсь и поддамся лютой злости, от которой сильно закипаю и чушь, естественно, лабаю. — Не у меня с башкой проблемы, а у Вашего сыночка дефект, вероятно, с момента появления. Он эгоист, недалёкий человек, думающий исключительно о своей выгоде, безапелляционный, настырно ересь утверждающий и пользующийся при этом колоссальной силой, с объёмом которой мне, например, не то что не удастся совладать, а мериться жалкими попытками даже не стоит. Юрьев сломает эту Ольгу, потому что высший разум прошептал ему на ухо благословение и дал добро на любые действия. Его настырность — ваш дефектный персональный ген?
— Я предпочитаю формулировку «целеустремлённость», — мягко поправляет. — Осторожнее со словами, детка. Не заметишь, как шустро вылетят, а ты их после не поймаешь.
— Целеустремлённость? — плюю на предупреждение, одновременно с этим вращаю блюдце с пустой кофейной чашкой, перебирая пальцами кромку с золотистой вставкой. — Упрямство — да!
— Он выбрал тебя, затем чересчур скоропалительный брак с девчонкой восемнадцати лет, живущей на стипендию в крысятнике строительного института. Мы не возражали, наоборот, поддерживали, останавливая и фильтруя личные выражения, когда вынужденно общались с тобой, потому что намерения сына ничем не перешибить. Да, это наша с Игорем кровь. Ромка дышал своей избранницей и жил ради твоей стремительной карьеры. Он пошёл на жесточайшее по своей сути преступление из-за тебя, хотя мог этого и не делать, потому что, как говорится: «Ты сама пришла и всё страждущим любезно предложила!»; полгода отсидел за справедливость, о которой ты же голосила на предварительных слушаниях, выставляя
