тогда, когда на Украине запахло жаренным, и толпы молодчиков стали маршировать с нацистской символикой и под нацистскими лозунгами. Но Западу это все было на руку. В американских и британских доктринах национальной безопасности прописано, что Россия – враг номер один. Не какие-то там исламские терриристы, наркоторговцы, расчеленители людей на органы, но именно такое твёрдое и первоклассное государство как Россия. И началось более интенсивное расчеловечивание русских, чтоб их было не жалко убивать, уничтожать, утилизировать. Я попал под эту волну оголтелой русофобии и жил под её удушающим прессом несколько лет в США. Меня отовсюду гнали, никто нигде не хотел со мной разговаривать. В издательствах я предлагал свои книги о реальной России, а не России их выдумок и фантазий, меня гнали отовсюду. Меня гнали из всех университетов и фабрик мыслей, где я предлагал прочесть цикл лекций о настоящей России, а не ту пургу, которую гнали российские либерасты по всем американским вузам. Я без мыла пытался влезть в STRATFOR, которое почему-то называют в России теневым ЦРУ, но на самом деле это сборище бездарных и безграмотных болванов, которые уж в российских делах точно ничего не смыслят, но на их измышлениях часто строится внешнеполитическая линия США. Я им хотел донести правду про Россию, но они от меня прятались, им такая правда была не нужна, у них была своя правда, им приятная. В университете Райса, в Хьюстоне, в Центре Бейкера, занимающегося международной проблематикой, один хороший и добрый человек, когда мы остались вдвоём, посмотрел на меня с сочувствием и сказал: “Боюсь, коллега, что тема хорошей России не найдёт понимания в американских университетах и пространстве публичных дискурсов”. Я намёк понял.
Запад больше не хочет в русских видеть людей, он хочет вычеркнуть их из списка народов и даже стереть память о русских, об их жертвах, принесенных ради прекращения расчеловечивания других народов. Наталья Ивановна Конева долго пыталась противиться сносу памятника своему отцу, маршалу Коневу, в Праге. Не убедила чешские власти, там у них демократия. Убрали и памятник Коневу в Варшаве. Убрали Бронзового солдата в Таллине. Взорвали монумент воинской славы в Кутаиси, Грузия. Посносили все памятники на Украине, это уж само собой, и поставили памятники фашистам и палачам. И Прибалтика вся такая же, приравняла по статусу нацистских пособников к ветеранам войны, а потом начала трамбовать ветеранов Великой Отечественной и возвеличивать подвиги фашистских недобитков. Эдуард Дмитриевич Лозанский много лет проводил Всемирный Русский Форум в Конгрессе США, и пытался сохранить хоть какие-то мосты между Россией и США, пока это не просто небезопасным. Хотя он всячески пытался донести и правду об Америке, что там есть нормальные и здравомыслящие люди, и всячески поддерживал Дух Эльбы, и участвовал в открытии мемориала “Дух Эльбы” в Москве.
И я напоследок расскажу очень личную историю, как я пытался поставить памятник Александру Печерскому в Хьюстоне, штат Техас, в течение нескольких лет, с 2011 года по 2018. По журналистской работе я познакомился с руководством Хьюстонского музея Холокоста. Я им долго рассказывал про свою семейную историю, про дедов, которые обвешаны орденами и медалями, о том, какой русский народ замечательный, какой Путин хороший президент и сколько он сделал для России, и как теперь нет в России антисемитизма, и вообще мы, евреи, должны стать цементирующей силой для всех стран мира, чтоб люди жили дружно. Меня вежливо слушали и даже один раз покормили в еврейском кафе. После чего предложили заняться сбором денег среди русскоязычных евреев США для выставки какой-то там художницы, которую собирались выставить – это была какая-то азиатка-феминистка, которая навертела белых бумажных журавликов, и они должны были быть развешаны на ниточках в выставочном пространстве. Я думаю: алё, гараж, вы в своём уме? При чём тут журавлики в музее Холокоста? Но вежливо им говорю: вы знаете, у меня готова выставка, посвящённая детям, уничтоженным самыми дикими и варварскими способами по программе Aktion T-4. На них ставили бесчеловечные медицинские эксперименты, просто запирали и переставали кормить, а это была безобидная малышня, от двух до шести лет, беспомощная, и они бы точно Вермахт и СС не объели бы. А потом их рачительные немцы утилизовали крайне практично – они сварили из детей мыло. А все документы с их именами и фамилиями сожгли в кремационных печах, как будто такие люди и не рождались на свет. И вот у меня готово несколько сот таких кенотафов, то есть могильных камней без покойников, только с фотографиями личиков. Но это не камни, это куски мыла с фотографиями на переработанном картоне, привязанные грубой бечевкой, и они выстраиваются стеной, как колумбарий. Производит убойное впечатление, и рассказывает о расчеловечивающей сущности нацизма лучше любого текста или кино, и гораздо нагляднее, чем эти скрученные в журавликов бумажонки. И я вам всё сделаю бесплатно, просто дайте мне это сделать, и всё тут. Они на меня смотрят рыбьими глазами, и я понимаю, что разговариваю с рыбками Дори. Нет, говорят, у нас по плану эта азиатская феминистка с журавликами, и нам нужны деньги, сто тысяч долларов. А твою идею мы рассмотрим потом, как-нибудь.
Короче, я их душил, как Шариков котов, но, на их еврейское счастье, музей закрылся на ремонт. Тогда я пошёл к главному спонсору этого музея, нефтяному миллиардеру Лестеру Смиту, который выделил 25 миллионов долларов от щедрот своих на этот музей. Когда я просочился к Смиту, я понял, что он не просто богат или очень богат, а он filthy rich, то есть богат до неприличия и омерзения. Все коридоры его офиса были обшиты дорогущим деревом, и на стенах висели подлинники – импрессионисты, Модильяни, Пикассо, группа Синий всадник. Я всё-таки искусствовед, кое как в этих вещах разбираюсь: на стенах висели десятки, если не сотни миллионов долларов.
Лысый и шикарный семидесятилетний дядька смотрел на нас с женой оценивающе: давать денег или не давать? С виду мы были очень приличные люди, на побирушек, даже дорогих побирушек вроде собирателей пожертвований из музея, не похожи. Я ему показал стеклянный короб, в котором стоял глиняный колосс, обмотанный проволокой. Он изобразил заинтересованность, легкое любопытство. Начало было многообещающее. Я ему сказал следующее: это проект памятника Александру Печерскому, советскому офицеру, организовавшему единственное за всю войн успешное восстание в концлагере Собибор, куда свозили евреев и русских военнопленных для уничтожения. И что от меня требуется? – спросил Лестер, – сколько денег хочешь у меня выудить? Тут я его озадачил: вот смотри, памятник состоит
