восточным лицом. Происходил он из бедной семьи, отец с матерью его умерли от голода, сам Хакимов много скитался, добрел до Питера, там его и забрали в армию, поскольку подоспел срок.
Воевать с мусульманами он не очень хотел, но в наряды ходил исправно, к пулемету привязался, как к родному существу, хотя стрелял хуже, чем Витя Петров.
Придется Петрова ставить на пулемет, другого выхода нет. А Хакимова к нему – вторым номером. Либо отдать ему ручной «люис», штатный, второй «люис», починенный, Емельянов придержит при себе. Начальник заставы задумчиво потер пальцами переносицу. Хорошее упражнение – на переносице сходятся какие-то нервы, помассируешь немного их – и глаза начинают лучше видеть, резче и острее, и усталый звон в ушах пропадает, и голова перестает болеть… Хлопот много, голова болит постоянно.
Скорее всего, Хакимову надо отдать штатную «люсинду» и послать его в Рубиновое ущелье. Братья Нефедовы засядут с пулеметом на левой стороне ущелья, Хакимов замаскируется в снегу и камнях справа.
Банда попадет в вилку. По данным Емельянова у курбаши Усмана был помощник – мулла Бекеш, человек изворотливый, хитрый, умеющий брать свое если не мытьем, то катаньем. Мумин сказал Емельянову, что мулла этот похож на лису: и ходит, как лиса, хвостом виляя, и лицо у него лисье, и говорит вкрадчиво, тихо, будто по-лисьи мурлычет, и глаза всегда прячет, не смотрит прямо.
– Ты его знаешь, Мумин? – удивленно спросил Емельянов.
– Пару раз встречались.
– Ясно.
Начальник же у муллы, курбаши Усман, в отличие от своего помощника был человек прямой, как телеграфный столб, жесткий, грубый, не привыкший подчиняться, хотя Джунаид-бек все-таки подчинил его себе: видимо, купил английскими деньгами. Больше Усмана покупать нечем, все остальное у него есть.
Англичане все время вертятся у границы, на сопредельной территории, подливают масла в огонь, стараются, чтобы костер не затухал, а наоборот, разгорался посильнее и в конце концов спалил тут все дотла – вот тогда они станут хозяевами положения и дадут шороха здешним кишлакам, горам и долинам… А в горах, как подозревал Емельянов, тут много чего водится. По части полезных ископаемых.
Да, Нефедовых и Хакимова надо посадить в ущелье, дать им в помощь человек восемнадцать бойцов – должны справиться. Человек шесть нужно оставить на заставе. Во главе с Кривоноговым. Человека три… Стоп, стоп, что-то уж больно раздухарился товарищ начальник – больше людей в распоряжении Емельянова не было. Свободной фигурой на этой большой шахматной доске оставался лишь он сам. И это все, в наличии, кроме него, никого больше нет.
Он еще минут пятнадцать сидел над картой, потом позвал к себе Кривоногова.
– Обстановка у нас, Семен, тяжелая, – сказал он Кривоногову, – сегодня, максимум завтра через нашу заставу будет прорываться банда Усмана…
В глазах Кривоногова зажглись заинтересованные огоньки. Зажглись и тут же погасли, Емельянов засек их, но ничего не сказал.
– Кто сообщил об Усмане? – неожиданно отрывисто спросил Кривоногов.
– Комендант Васин. – Емельянов вгляделся в своего помощника. – А что тебе, собственно, не нравится?
– Все нравится. Хотя я не очень уверен, что Усман по снегу направится прямо к нам – утонет в лавинах.
– Он не к нам пойдет, Семен, а за кордон, вот куда. На нас ему плевать. Его ждет Джунаид-бек, понял? Твоя задача – отразить нападение на заставу, если, конечно, Усман прорвется сквозь ущелье. Ну и… – Емельянов ткнул рукой в темное окошко, где в ночи растворились простенькие глиняные кибитки, – защитить кишлак. Других задач нет.
– Дались тебе эти чернозадые, – небрежно бросил Кривоногов. – Их-то чего защищать?
– Не мне дались, а государству. Тому самому государству, которому ты служишь. Рабоче-крестьянскому… Понял?
– Понял, все понял, – поспешно проговорил Кривоногов, отер рукою лицо. – Слушай, командир, вот что я хотел спросить… Неужели ты за время службы не смог завести в кишлаке своих людей, осведомителей, которые поставляли бы тебе сведения, кто как живет, с кем ругается, чего замышляет и так далее… А?
Странный вопрос, который он слышит за нынешний день не в первый раз.
Вроде бы не должен его задавать Кривоногов, но задает… Внутри у Емельянова возникло что-то протестующее, смешалось с холодом, также возникшим внутри, и исчезло. Он отрицательно покачал головой.
– Нет…
– Что, времени служебного не хватило?
– Не хватило, – коротко ответил Емельянов.
Ночь выдалась гулкая, морозная, снег шевелился в тишине, будто живой, кряхтел, вздыхал, иногда издавал стон – звук почти человеческий. Хорошо было только одно – ветер спрятался в каком-то далеком ущелье и залег там. Может быть, на всю ночь. Когда в Высоких горах в морозную пору возникает ветер, начинает куражиться, прошибает насквозь не только утлые кибитки, но и каменные кряжи, жизнь здесь становится совсем невыносимой.
Небо по-прежнему было закрыто плотно – ни одной прорехи, в которой бы полоскались звезды, нет, все затянуто плотной толстой периной. Глухая ночь, очень глухая.
Бойцы, засевшие в засаде, натянули на себя всю одежду, которую имели, облачились также в тулупы – их на заставе было целых двадцать, для находящихся в дозоре. Очень важно было, чтобы никто не поморозился.
Бойцов Емельянов разбил на три группы. Две группы выдвинул вместе с пулеметчиками, одну посадил сзади, прикрывать тыл – на тот случай, если часть банды все-таки прорвется сквозь пулеметный огонь и огонь засады. Если прорвется, на пути ее встанет третья группа.
Себе же Емельянов отвел роль этакого челнока, который будет связывать все группы, контролировать их, стараться, чтобы они являли собой одно целое.
Он подкинул на плече «люсинду». Пулемет хоть и был тяжелым, но, как известно, своя ноша не тянет, так что плечо «швейная машинка» Емельянову не оттягивала. Наоборот, с оружием начальник заставы чувствовал себя более уверенно, чем, скажем, с винтовкой или двумя револьверами, с «люсиндой» можно было выходить на любую банду, не только на курбаши Усмана с его подопечными.
Над ущельем нависали скалы, с которых проворно, с вкрадчивым шорохом скатывался снег, скалы были высокие, устремлялись в небо, в плотную темную пелену, растворялись там. Неожиданно в выси, за обрезью пелены раздался протяжный горловой крик. Емельянов невольно съежился, почувствовал, как у него по коже побежала колючая сыпь – страшным был этот крик, ничего подобного раньше он не слышал. Даже лошади на фронте, исполосованные осколками, с внутренностями, волочащимися по земле, не кричали так страшно, и люди с оторванными ногами не кричали…
Пригнувшись, он вгляделся в темноту. В темноте – ничего, ни одного движения. Даже шевеления никакого нет. Кто же это кричал? Человек? Бог? Кто-то еще?
Над снегом взнялся забусенный серым инеем боец.
– Чего это было, товарищ командир?
– Если бы я знал, – пробормотал Емельянов едва внятно, продолжая вглядываться в темноту. – Слышал я, правда, но… – он не договорил.
– Это голуб-яван, – подал голос Рабиев, пограничник-таджик, пришедший на заставу в одно время с Емельяновым.
– А кто такой этот голубь-яван? – в голосе бойца возникла дрожь – крик в эту минуту повторился, правда, был он на
