– Шесть? – Спросил он Ефима.
– Шесть. – Кивнул Ефим.
– Буди Бекти.
Андрей сунулся в ответвление окопа Бектимира. Но не успел дотянуться, Бекти сам открыл глаза, спокойные, безо всякого следа сонной поволоки.
– Пора? – Сипловато спросил Бектимир.
– Да.
Бекти заворочался, придерживая карабин.
Андрей низенько выглянул из-за бруствера. Светало, и он достал из чехла свой бинокль, и чуть высунувшись начал жадно оглядывать окрестности и лежащие внизу немецкие позиции. Утренний туман висел беловатой дымкой над землей, кое-где уступая дуновению ветра. Немецкий берег был выше и суше, это позволило им выкопать полноценные окопы, в отличие от наших, которым на том болотистом грунте, где любая яма зарастала водой, приходилось в основном строить деревоземляные насыпи. Извилистые ломаные линии немецких траншей лежали параллельно реке, раскинувшись по земле подобно чудовищным гигантским сороконожкам, выбрасывая в стороны кривые лапы тыловых ходов и примкнутых стреловых ячеек. Из-за отлогости берега, немцы не стали оттягивать траншеи до боевого гребня удаленных от берега высот, – это слишком бы отодвинуло их от реки. Впрочем, может как раз на их обратных скатах расположились невидимые отсюда тылы, тяжелые минометы, штабы и резервы… Лес слева наверняка скрывает что-то. Но пока посмотрим, что нам видно… Андрей жадно шарил взглядом по немецким линиям. – вон там, вынесенный пост, и здесь – левее – станок с дежурным. Позиции двух минометных батарей, примкнутые к первой траншеи, с закрытыми накатами укрытиями для расчетов… Немцев, кроме редких дежурных, почти не было видно, только справа из тылового хода выползли две серые сонные фигуры, и помахивая ведрами в крохотных ручках неторопливо брели, возможно к ручью за водой. Река лежала спокойной лентой, и наши позиции были отсюда практически не видны. По времени наши сейчас наши должны скрытно готовить в прибрежных кустах лодки и плоты.
Андрей обернулся назад, и посмотрел как Бекти деловито вынимает из сидра и складывал на берму гаранты. Бекти годный пулеметчик, факт. Если их с Фимой накроют, он займет место у пулемета Как-то на привале, в общем разговоре Андрей спросил Бекти, – боится ли тот немцев? Как же тогда он ответил?.. – Когда я жил у себя в Казахстане, я ничего не знал про немцев. Как я мог их бояться? А сейчас я уже попробовал их кровь – пусть боятся они!" Нет, Андрей, немцев я не боюсь. – Ну а чего боишься? – Ничего не боюсь! – Так вскипев воскликнул Бекти. Но тут же он сам над собой засмеялся быстро, утих, задумался. – Нет, есть одно. Боюсь опозорить род. Боюсь опозорить седины отца. Только этого…
– Фима, ну-ка, давай, – позвал Андрей. – И ты Бекти. Первая немецкая траншея, ориентир – длинный тыловой ход с перекрытиями, перед ним – минометную позицию, видите?
– Ага. – кивнул Ефим.
– Сколько дашь?
Фима прищурил глаза.
– Воемьсот… Нет. Семьсот пятьдесят, даже меньше.
– Бекти?
– Туман и утро. Не больше семиста.
– По мне тоже семьсот… Ладно, проверим. Слева, ориентир две осины, траншея, – сколько…
Они намечали, но не успели наметить все. Началось! Немецкий берег начал вспухать взрывами. Сперва фонтаны земли взлетали и опадали расшвыривая в стороны большие комья, и только потом пришел воющий звук распоротого воздуха и взрывов. Долбили минометы и артиллерия. И не дожидаясь окончания подготовки кустистый дальний берег стал извергать из себя неровную линию плотов и лодок, на которых шевелились как муравьи малюсенькие почти неразличимые по отдельности человечки. – Наши! Началось! – Крикнул Фима. – Лодки пошли ходко, вырываясь вперед, стараясь броском преодолеть смертельную открытую гладь. Плоты тяжело утюжили воду следом. Это была почти как панорама учений. А немецкие траншеи-многоножки зашевелились, заволновались касками, и скукоженные фигурки немцев побежали по ходам сообщения на позиции. Они бежали пригибаясь, и даже отсюда, издалека было видно, что им не хочется бежать, инстинкт ломал их забиться в норы и не вылезать под взрывы. Но они бежали. Уже затрещали рвущейся бумагой немецкие пулеметы. Немецкие траншеи оживали, и этого нельзя было допустить.
– Пулемет на огневую! – Приказал Андрей. – Пособи-ка Ефим… Бекти, – на тебе тыл.
Они с Фимой взялись за пулемет, и выдохнув, подняли его на площадку. Андрей стянул с агрегата плащ-палатку, и критично осмотрел позицию.
– Свален вправо. Подкладку.
Надсадно крякнув он приподнял пулемет, и Ефим быстро подсунул под колесо, войлочную подкладку. Андрей снова примерился. – Лучше… ухватился за ручки затыльника, и примерился к целику, и навел ствол туда, где в большом укрытии суетились у минометов маленькие сгорбленные фигурки в серо-зеленом.
– Ну, сейчас мы им сыграем кадриль с рассеиванием по фронту… – Пробормотал он. И уже другим голосом, четким и ясным, приказал: – Пристрелка непрерывным скачком, приближением вперед, кольцо шесть.
Фима уже был рядом и держался за маховичок.
– Готов!
– Даю… – Сказал Андрей, выключил предохранитель и нажал на спусковой рычаг.
Андрей не любил пулемет Максима. Он не любил его за постоянную перемотку сальников, за сложность мудреного механизма, чувствительность к грязи, ненадежность лент, и неуклюжий водяной кожух, который будто специально притягивал к себе все осколки. Он постыло не любил максим во время дальних пеших переходов, когда приходилось тащить эту тяжелую бандуру на своем хребте. И остро не любил его, когда приходилось надрываясь быстро тащить Максим под огнем противника. Он не любил "максим" всегда.
Кроме тех моментов, когда начинал из него стрелять.
В эти моменты максим напоминал ему сварливую сельскую девку, которая вдоволь накапризничавшись, наизмывавшись, накуражившись над терпеливым ухажером, все-таки соглашалась выйти в круг, и станцевать, как она одна только и умеет. Что называется, – показать класс.
Пулемет басовито и неторопливо затарахтел, и вторя ему, почти неслышно, только для себя задвигал губами Ефим, медленно поворачивая кольцо наводки: – "Двадцать один, двадцать два…" – Пули дорожкой побежали вперед по земле, вздымая бурунчики грязи, будто это сама смерть широкими размашистыми скачками понеслась к позиции немецких минометов, с силой шлепая костлявыми ногами, и занося острую свою косу…
– Стоп! – Крикнул Андрей.
– Кольцо восемь – тут же отозвался Ефим.
– Хорошо… – Андрей снова зажал рычаг, и когда пулемет выдал очередь скорректировал: – Кольцо один назад.
– Готов.
Андрей снова дал короткую, и удовлетворенно кивнул:
– Как в аптеке. Ну, выползки, – теперь терпите.
Максим затарахтел длинной очередью, и примерившаяся к добыче смерть широко взмахнула косой…
Стоявший у минометов лёйтнант даже не понял что так легонько тюкнуло его в затылок, и только бывшие рядом увидели, как его фуражка подпрыгнула вверх а половина лица разлетелось кровавыми осколками. Лёйтнант рухнул на дно окопа. Рядом взвыл тонко и бездумно хватаясь за ягодицу, заряжающий, у другого миномета наводчик безжизненно вперился лбом в угломер. Пули с глухими шлепками прошлепали по передней крутости позиции. Звонко металлически звякнуло, и в тонкой трубе минометного ствола образовалось два сквозных. Расчеты минометов, из тех кто еще мог, сжались, сбили ритм стрельбы, и наконец не выдержав бросились прижавшись к тыловой крутости окопа. Над позицией взметнулся неподражаемый отборный немецкий мат. Хором крыли ублюдков из второй траншеи, которые стреляют по своим. Кто-то выставив фонарик над бруствером пытался дать световой сигнал морзянкой в тыл, что лупят не туда. А коса смерти уже пошла гулять по другим участкам немецких укреплений, со свистом пролетая над немецкими касками, тяжело стукая по земле, выбивая щепу из досок и бревен. Изредка коса находила чью-то голову или спину… Максим жрал патроны и медленно нагревал воду в кожухе. Коса прошлась по траншее, потом закрутилась у треноги станкового пулемета, и тот на некоторое время замолк. Минометчики тем временем оправятся, Оберфельдфебель примет команду и мины снова полетят дугой, просвистывая и выбивая водяные столбы из реки, взрывая досками плоты и лодки на прямых попаданиях. Но смерть держала в памяти однажды поставленную наводку, и 'коса' тут же вернется, минометы вновь умолкнут, и расчеты оттаскивая очередных раненных вожмутся в заднюю стенку окопа. Матерый оберфельдфебель максимально низко высунет голову, и выделив опытным ухом неторопливый говор максима наконец сообразит, и метнется к аппарату полевой связи…
