— Они выбирают небольшие каналы… Это сокращает путь к палаццо Альдрамин.
Сириль Бютелэ распахнул одно из окон felze. Таинственный морской и приторный запах проник вместе со свежим воздухом, и фантастическое путешествие продолжалось, руководимое двумя тенями с движениями арлекинов, которые, проплывая мимо, рисовались вместе с тенью гондолы, при свете фонаря, на какой-нибудь освещенной стене.
— Вы приехали вовремя, милый Марсель, вы увидите прекраснейшую Венецию — весеннюю. Это не тот сезон, когда я всего больше люблю ее. Я предпочитаю ее летом, когда она сгорает от солнца, или же в конце осени, когда она вся еще красная от того костра, которым была, и только начинает охлаждаться под первым пеплом. Но все же май месяц здесь очарователен. Словом, я надеюсь, что вам здесь понравится и что палаццо Альдрамин удостоится вашего одобрения… Но вот мы и приехали.
Гондола ловко скользнула между двумя высокими пестрыми столбами. Человек с худощавым лицом открыл дверцу felze. Держа в руке шапку, он ждал.
— Я пройду вперед, Марсель.
Пошатываясь и горбясь, Марсель Ренодье снова ухватился за спасительный рукав. Нога его шагнула за борт и ступила на ковер, разостланный на ступеньках. Поднимаясь по ним, он взглянул вверх. Перпендикулярно вставал во мраке высокий фасад. У его основания огромные глыбы источенного мрамора погружались в воду. Сириль Бютелэ обернулся:
— Buona notte[24], Giacomo! Buona notte, Simeone!
— Buona notte, signor!
Стоя на черной ладье с серебряным носом, оба гондольера кланялись. Они походили на персонажей комедии, на плясунов или акробатов, в кожаных башмаках, в бахромчатых поясах и с балансерным шестом из весел.
— Идемте, Марсель…
Решетка кованого железа, одна из створок которой была раскрыта, обрамлялась витыми колоннами входной двери. Прихожая, через которую проникали в палаццо Альдрамин, была просторна и вымощена плитами белого и зеленого мрамора. Золоченый фонарь на высоком древке освещал ее. Яркий свет электрической лампочки отражался на гладком полу и на блестящих стенах. Здесь не было никакой мебели, кроме нескольких скамей со спинками в стиле рококо и терракотовых горшков красноватых или желтых, смотря по тому, содержали ли они апельсинные или лимонные карликовые деревья, подстриженные шариками. Марселю был приятен их горький и нежный запах. Молча следовал он за Сирилем Бютелэ.
Достигнув второго этажа, на лестнице художник остановился.
— Милый Марсель! Хотите чем-нибудь подкрепиться, или же вы предпочитаете прямо лечь? Говорите откровенно… Прямо в постель, не правда ли? В таком случае пойдемте.
Он отстранил драпировку и нажал пальцем кнопку. Внезапный свет озарил длинную галерею. Вдоль стены тянулись резные кресла. Потолок с симметричными делениями выгибался сводом. Восточные ковры расстилали на полу свои прямоугольники цветной шерсти. Посредине, в оправе из темного дерева, возвышался старинный глобус. В конце галереи Сириль Бютелэ отступил, чтобы пропустить вперед Марселя:
— Вот, дорогой мой… Вы — у себя дома.
То была огромная комната, обитая старинным полотном, расписанным арабесками и раковинами. Зеркала в рамах накладной работы висели по стенам, а с потолка спускалась маленькая хрустальная люстра. В углу комод выпячивал свое брюшко красного лака с человечками в китайском стиле. Марселю Ренодье одновременно припомнились такой же комод в его комнате в Онэ, на котором гримасничали похожие фигурки, и красное бюро в домике Отейля, где Антуан Фремо хранил письма графини Кантарини. Бютелэ подошел закрыть окно.
— Советую вам остерегаться москитов… О чем думают эти малютки, оставляя окна открытыми настежь?.. Да, Беттина и Аннина по-прежнему здесь. Ничего не поделаешь! Я не могу решиться отослать их к родным. Привык к их лени… Кроме того, у меня есть Карло, благодаря которому все более или менее состоит в порядке. Чудесный человек этот Карло, и он играет видную роль в жизни этого дома… Вы его еще оцените, поочередно, как повара, дворецкого, привратника… Он сторожит палаццо, когда меня здесь не бывает, и показывает его иностранцам, за несколько лир, когда я здесь… Он думает, что я этого не знаю, и вы также делайте вид, что не знаете. Поэтому не удивляйтесь, если встретите на лестнице туристов, людей, у которых звучное итальянское имя «Венециа» итальянцев, превращенное нами французами в нежное «Вениз», становится на их англосаксонском или тевтонском наречии свистящим «Венис» или резким «Венедиг»… Что поделаешь! Карло есть Карло. Впрочем, судите о нем сами, он сейчас принесет вам ваш багаж… Ну, до завтра, Марсель!
Сириль Бютелэ пожал руку молодому человеку. Он добавил:
— Надеюсь, что вам будет хорошо… Можете жить, как вам вздумается. Завтрак подается в полдень, обед — в восемь часов. Я провожу часть дня в мастерской, если только не брожу по городу… О, вы тоже быстро приучитесь скитаться по улицам. Ничто не дает такого отдыха!.. Но я не спросил, как ваше здоровье? Сарьян писал мне, что, на его взгляд, оно немного улучшилось. Впрочем, мы его, вероятно, увидим: в июне он должен быть на медицинском конгрессе в Милане, и он обещал приехать ко мне, чтобы провести здесь несколько дней… До свидания, я вас покидаю. Вот и Карло!
В рамке двери показался мужчина, еле ползущий, согнувшийся и почти раздавленный тяжестью сундука обыкновенных размеров. С трудом опустил он эту ношу, словно то был свинцовый ящик, и сразу выпрямился, как бы от действия пружины. Он был очень высок и очень худ. Его длинное лицо с острым носом, близко посаженными глазами, с косматыми бровями и с тонкими усами в виде кисточек, походило на маску — до того точно воспроизводило оно лицо классического слуги Итальянской Комедии. Утрированным жестом он указал на сундук. Все тело его мимикой изображало страшную тяжесть груза. Его поза выражала отчаяние от мысли, что он не в состоянии будет втащить сундук наверх, и радость по поводу выполненного усилия. Да, он, Карло, перенес сюда эту громаду, и это еще не все… Он шагнул по направлению к двери; вдруг он обернулся, словно умоляя о помощи. Как, неужели никто не поможет ему в этой ужасной задаче! Нет? Но чего только не сделает он, чтобы услужить своему господину!.. И вдруг Марсель увидел, как эта смешная фигура подбежала к нему, поцеловала ему руку и бросилась из комнаты, куда она вскоре вернулась, нагруженная вторым сундуком и саквояжем; эти вещи он держал в руках с такой легкостью, словно они были наполнены воздухом. Минуту спустя изумительный Карло расстегнул ремни, расправил складки занавески от москитов и осведомился на довольно хорошем французском языке, в котором часу господин желает, чтобы его разбудили, что он предпочитает, шоколад или кофе, — и исчез, не дожидаясь ответа, с такой быстротой, словно какой-то таинственный фокус скрыл акробата, выполнившего свою шутовскую роль домашнего слуги.
