просто не могла – душевно – восстановить нашу связь. Но я стала сомневаться и в себе, считая, что слишком много от него требовала. Я долго раздумывала, что я могла бы сделать, чтобы снова вернуть его».]
Но причина депрессии Вильгельма Лемана крылась не только в его падении на социальное дно. Он слишком многое пережил на фронте и в плену. Он рассказывал о сожженных ими польских деревнях. Они расстреливали всех, кто стоял у них на пути. Тогда он думал, что тем самым они защищали отечество. Их уверенность в собственной правоте была разрушена. [(14) Но то, что стало происходить дальше, было поистине ужасно.] Хотя и он, и его товарищи были всего лишь разведчиками. Однако хватило бы и того, что они находились рядом и были свидетелями происходящего.
Но они были не просто очевидцами. В России он получил приказ расстрелять партизан. Молодые парни, обычные ребята. Потом было его собственное ранение, осколок противотанковой гранаты раздробил ему лопатку. И наконец кошмар концлагеря, где заключенные один за другим умирали у него на глазах от сыпного тифа. Очень немногие из них были солдатами, в основном гражданские – старики и старухи, дети и совсем младенцы. Он сознательно заразился от мертвеца сыпным тифом, потому что не хотел больше жить.
[(15) «Я был сыт по горло. Я видел все это, и это уже не была война».]
Но не сработало. Вопреки всему он выздоровел.
Эти мертвые – погибшие от его пули партизаны, умиравшие в лихорадке дети – преследовали его всю дорогу до дома в Берлине. Вильгельм Леман проиграл войну, но теперь ему нужно было победить ее в себе, чтобы посмотреть другими глазами на свои отношения с женой.
Выносливость души безгранична
Состояние, известное под названием водянки, проявляется накоплением телесной жидкости вне кровеносных сосудов и клеток в тканях ног, рук или в брюшной полости, в результате чего эти области безобразно опухают или, выражаясь по-другому, отекают. При надавливании пальцем на кожу отечной области остается вдавление. Многие солдаты, вернувшиеся из лагерей для военнопленных, страдали от недостатка питания, в результате чего у них появлялись отеки. Но это было лишь одно из бесчисленных поражений, которые они привозили с собой на родину. Каждый из них переживал еще и свою собственную войну. Каждый сохранял в себе многие ее следы.
Многие страдали от болезней сердца, снижения артериального давления, слабости сосудов, желудочно-кишечных расстройств или воспаления костных тканей. У некоторых проявлялись такие симптомы, как сильные головокружения, дрожание конечностей, непроизвольные сокращения мимических мышц и повышенность рефлексов. В немецкой медицине такое состояние вернувшихся назвали введенным русскими врачами термином «дистрофия» – заболевание, вызванное исключительно недостатком питания. Длительное голодание постепенно разрушало людей телесно и душевно. В основном немецкие врачи ограничивались тем, что назначали больным восстановительную диету, чтобы устранить внешние проявления дистрофии. Когда исчезал асцит (накопление жидкости в брюшной полости), пациент считался вылеченным.
Однако к немецким психиатрам часто обращались мужчины с симптомами, не поддающимися принятой диагностике. Нередко пациенты приходили к врачам по настоянию родственников, которые просто не знали, что с ними делать. Например, некоторые вернувшиеся были практически неспособны к концентрации внимания. Другие без видимой причины пребывали в совершенно подавленном состоянии. Многие не могли избавиться от постоянных ночных кошмаров. Часто у пациентов развивался страх преследования. Шум проходящего поезда или раздражающий запах буквально подбрасывал их на месте. Некоторые возвратившиеся испытывали постоянный изматывающий упадок сил. Типичным явлением того времени были мужчины с застывшим печальным взглядом, которых ничто не могло отвлечь. Но самым страшным были вспышки беспричинной агрессии, направленной на близких. Эта ярость грозила разрушением семьи, которая должна была бы стать надежным убежищем для таких людей. Война, принесенная в свои дома ветеранами, для них так и не закончилась.
В 1952 году руководитель госпиталя для ветеранов войны в Фишерхофе близ Юльцена обнародовал результаты исследования, которые взбудоражили Германию. Газеты обрушились на автора за его интерпретацию дистрофии, так как эта интерпретация отличалась от мнения большинства ученых. Исследование, в котором приняли участие 750 мужчин и женщин, привело автора к выводу о том, что дистрофия является психосоматическим заболеванием, душевный компонент которого, по меньшей мере, так же важен, как и телесный. Последствия жизни за колючей проволокой могут проявляться и много лет спустя.
В своих выводах Курт Гаугер не мог оценить, сколько несправедливости к вернувшимся было проявлено в результате неверной психологической оценки их состояния.
[(16) «Надо признать, что многих страданий можно было избежать, а многих больных уберечь, если бы полученные в исследовании данные стали бы раньше и шире известны».]
Но надежда на то, что обнародование отчета Гаугера станет переломным моментом в медицинской оценке психологического аспекта симптомов «болезни возвращения», оказалась недолгой.
В немецкой психиатрии господствовала доктрина, согласно которой ни война, ни плен не могли быть причиной душевных расстройств. Считалось, что в основе душевного расстройства пациента всегда лежат органические или врожденные нарушения. Человеческая душа, таким образом, способна выдержать любое бремя. И значит, даже такие ужасные события и переживания, как рукопашный бой, массовые расстрелы, страх смерти, убийства ни в чем не повинных людей, ничего не могли изменить.
Подобная трактовка примерно с 1950 года приобрела политическое значение, когда в рамках обсуждения федерального закона о социальном обеспечении начались дебаты относительно попечения жертв войны. В качестве экспертов были привлечены врачи-невропатологи, они должны были ответить на важный вопрос: подлежат ли тревожные состояния их пациентов такой же социальной компенсации, как ампутированная конечность или потерянный глаз? Отношение немецкой медицины к психологическим проблемам людей, вернувшихся с войны, создало собирательный образ «невротика-пенсионера», чьи истинные или воображаемые страдания должны были обеспечивать ему пенсию жертвы войны: слабак тот, кто не смог избавиться от ужаса пережитого.
Смотреть вперед и жить сегодняшним днем – таков был расхожий совет возвратившимся. Но и настоящее могло вселять не меньший ужас, потому что их встреча с родиной была совсем не похожа на возвращение блудного сына. Ориентироваться в лабиринте послевоенной жизни было тем тяжелее, чем дольше такой человек провел в рамках раз и навсегда установленного военного порядка. Поиск жилья, получение разрешения на работу, допросы в суде – такие препятствия брать их не научили.
Для многих вернувшихся с войны путь в новую жизнь начинался с потери работы. Процесс денацификации, который со временем все меньше соответствовал требованиям союзников об очищении общественной жизни Германии, тем не менее нависал над головой ищущего работу как грозовая туча. Никто не был уверен в том,
