Однажды Петька меня провожал после тренировки домой, пересказывал какую-то книгу, я удивлялась ещё, как быстро у него губа зажила, неделю только молчал. Он спрашивал о Спальнике обычно, а тут спросил что-то про дедушку, про отца. А я вот терпеть не могу вопросы о личном, к тому же настроение было плохое, и я сказала ему:
— Могу я хотя бы сегодня, хотя бы вот по пути домой побыть одна?
Петька ответил, что могу, и быстро пошёл в сторону дороги, а потом даже побежал. Обиделся, наверно. Я решила не расстраиваться, пусть обижается, мне не жалко. Мне вон Спальника жалко и дедушку. Петька на следующий день не появился И потом тоже.
Петька пришёл ко мне прямо в школу. После биологии я увидела его в коридоре.
— Привет, — сказал он, — у тебя сумка с собой или в классе?
— С собой. Привет.
— Пойдём со мной. — Он взял меня за руку и повёл к лестнице. Мы спустились, он сам снял с вешалки в гардеробе мою куртку, помог надеть.
— Эй, у меня вообще-то уроки! — сказала я.
— Конец года. Пойдём, не сомневайся.
И он снова взял меня за руку, и мы вышли на улицу. Неожиданный поворот, надо сказать.
— Хотя бы скажи, куда мы идём?
— В филармонию.
Я думала, он шутит, он же любит что-нибудь такое сказать, а потом смотрит, как ты отреагируешь, я уже привыкла. Но сейчас он не смотрел, а всё шёл и шёл вперёд. Никогда не видела его таким серьёзным.
Мы и правда доехали до филармонии, нашли служебный вход, спокойно подошли к вахте.
— Здрасьте, дядь Саша, — сказал Петька вахтёру, — началось?
— Ну, виолончели уже пробовали струну, скрипки настраиваются. А дирижёр не пришла ещё. О, кажется, контрабас! Слышите?
Где-то вдалеке в самом деле была музыка — не музыка, а так, какие-то звуки. Мы вошли прямо в зал, сели в кресла. Рядом не было никого, ни одного человека, зато на сцене на стульях сидели музыканты, в обыкновенной одежде, ни в каких не смокингах и вечерних платьях, не в галстуках-бабочках. Рядом — пюпитры с нотами. Музыканты настраивали свои инструменты, кто-то просто проводил смычком по струнам, кто-то наигрывал мелодии. И вот вошла она — дирижёр, женщина с тоненькой палочкой, почти как школьная указка, только короче.
— Добрый день! Внимание! — сказала она и подняла свою палочку. Все инструменты разом замолчали. — Пожалуйста, шестую. С самого начала.
Музыканты нашли нужные ноты.
— Готовы? — спросила дирижёр и махнула палочкой. Сразу же начали играть скрипки, побольше и поменьше. Потом включились другие инструменты, я уже не следила, какие именно, да и не сильна я в этом, если честно.
— Что это? — спросила я Петьку шёпотом. Не хотелось мешать музыкантам, хотя они бы не услышали, это точно.
— Чайковский, — ответил Петька, тоже шёпотом, — сегодня концерт, репетируют.
Вдруг музыка прекратилась.
— В чём дело, Ирина Викторовна? — строго спросила дирижёр. — Это что сейчас было? Умирающий лебедь какой-то!
— Старый перелом ноет. Погода меняется. Рука болит. Простите.
Я не заметила, кто это сказал, голос был откуда-то со стороны скрипок.
— Погода меняется! У вас Чайковский меняется, вот что!
Все молчали. И музыки не было.
— Простите, — снова сказала невидимая Ирина Викторовна.
— Так. Зайдите ко мне, у меня барсучий жир с собой. Вот с этого места, будьте добры. — И дирижёр немного напела и взмахнула палочкой. Снова началась музыка. В этот раз погода у Ирины Викторовны не менялась, видимо, — во всяком случае, музыка не останавливалась, всё продолжалась и продолжалась, я её слушала, слушала, потом качалась на волнах, потом поднималась на скалу, и ветер немного шевелил мои волосы. А потом эта музыка кончилась, началась другая, и я как будто прыгнула с высоких скал вместе с водопадом, кончилась и эта мелодия, началась другая, и ещё одна, и ещё. Петька шёпотом мне говорил фамилии композиторов, названия этих произведений, но мне было всё равно. Я слушала, смотрела на музыкантов, дирижёра или не смотрела никуда, сидела просто так.
— Женя! — сказал Петька и потряс меня за плечо. — Пойдём! Ну!
Репетиция кончилась, музыканты выключили лампочки над своими пюпитрами, убирали инструменты в чехлы. А я всё ещё слышала музыку.
На улице дул холодный ветер — погода и правда поменялась, надо же. Интересно, поможет Ирине Викторовне барсучий жир? Петька взял меня за руку и повёл на заброшенную набережную. Странная манера у него появилась — водить меня куда-то за руку. Мы шли молча, потом молча смотрели на реку с высокого берега — в ней сейчас много мутной воды, низкий берег затоплен весь.
— Хочешь туда? — спросил Петька и показал на остров в реке. Я хотела, но ещё больше мне хотелось стоять и молчать. Поэтому я кивнула, а потом помотала головой.
— Потом. Позже.
В голове у меня всё продолжалась музыка, я смотрела на реку и вдруг поняла, что именно этого мне и не хватало последнее время: музыки, реки, молчания, даже вот этого резкого холодного ветра. Он дул так сильно, что у меня заслезились глаза, и я принялась вытирать их.
— Эй! — сказал Петька. — Ревёшь, что ли? Ты чего?
И обнял сзади за плечи. И вот тогда я и заревела.
— Ну вот, — сказал он, — ну вот.
Мы так постояли ещё немного, я неслышно ревела, Петька стоял сзади, закрывал меня от ветра, молчал. Тепло было с ним, и он не мешал мне реветь, не отговаривал. Просто был рядом, да и всё.
На обратном пути я почему-то разговорилась, рассказала, как мне жалко Спальника, как страшно из-за дедушки, что он в любой момент может умереть, чуть не сказала, что не могу толком помириться с отцом, да и не знаю, хочу ли, но вовремя остановилась. Не узнаю себя, если честно, вообще-то я терпеть не могу говорить о личном.
— Не обязательно всегда стараться не реветь, — сказал мне Петька уже у калитки, — не обязательно всегда держаться.
25
Ветеринар сказал, что наше лечение не помогает, нужно проверять глаз у офтальмолога. Со Спальником мы съездили далеко на другой конец города, там ему посмотрели глаз через микроскоп, высоченный дядька склонился над моим псом в три погибели. Выписал новые лекарства, дал мне два шприца, велел колоть и приезжать через три дня. Я сама делала уколы псу, под шкуру на загривке. Через три дня он снова посмотрел глаз в микроскоп, а потом сказал:
— Присядьте, девушка, — и пододвинул стул. Я села.
— Дело такое. Глаз надо удалять.
— Как так?
— Удалять. Совсем. Там опухоль, и она растёт. Лекарства не помогают. Операцию делать поздно. Только ампутацию.
Я молчала. Просто не знала, что можно ответить на такое. Ничего себе лечение.
— Он будет жить. Без глаза только.
— Точно?
— Точно. Будет.
— Точно по-другому нельзя?
— Мы можем продолжать лечить. Но опухоль будет расти. И очень быстро.
Я достала телефон и позвонила маме. Мама сказала, что операцию надо делать. Если иначе нельзя. Потом я позвонила отцу, но сбросила вызов. Он перезвонил сам. Ну, и у него спросила.
— Одноглазый пёс — лучше, чем мёртвый пёс, — сказал отец. — Когда операция?
— Когда операция? — спросила я врача.
— Хоть сейчас, нечего тянуть.
— Можно сейчас, — ответила отцу.
— Делайте.
Меня отправили погулять на два часа, а Мелкого оставили. Я бродила в парке неподалёку, заходила в магазины, глазела на прохожих. Ничего интересного, всё грустно. Позвонила Петьке, сообщила, что на тренировке меня нет и что прямо сейчас у Спальника удаляют глаз. Он приехал через сорок минут. И мы вдвоём пришли в больницу. Спальник лежал в клетке, он был таким маленьким, таким несчастным. На шее надет пластиковый прозрачный воротник.
— Чтобы он себе не снял швы лапами, — объяснил врач. — Вам плохо, девушка? Нашатырь дайте!
Вместо глаза у пса что-то темнело. Нет, серебрилось. Какой-то серебряной мазью намазали псу то место, где только что был глаз. Когда я это увидела, у меня подогнулись ноги, затуманились мозги, а может быть, глаза, теперь трудно вспомнить.
— Голова не кружится? Порядок?
Оказывается, вот как бывает, когда человек собирается потерять сознание.
— До дома дойдёте? Такси, может быть, вызвать? — спросила девушка в регистратуре, когда мы уже стояли у дверей.
— Вызовите, — сказал Петька. — Спасибо.
Но какое уж тут такси — за лечение не полностью расплатились, хорошо, что тут разрешают принести остальное в следующий раз. Деньги на такси были у Петьки. Он привёз нас домой, сказал отцу, что Спальника нужно вести на снятие швов через неделю, и ушёл. Бедный пёс натыкался всюду своим воротником, вскрикивал, взвизгивал, ложился на пол и снова скулил. Смотреть невозможно, слушать тоже.
— Что такое? — спросил дедушка.
— Заболел.
— Это ничего. Ничего. Молодой, поправится. — И он вдруг погладил меня по голове. Давно такого не было, только в детстве.
