— А символом той богини всегда была…
— Луна? — заинтересованно уточнила я.
— Совершенно верно! Так скажите мне, дети мои, зачем преданным католикам языческий символ? Да еще из-за пропажи которого устроен такой… бедлам? Кстати, верхушка клана оный категорически отрицает.
— Ну, это — уже политика, — хмыкнул в сторону мой опекун.
— Согласен… Зоя, я вам дам свою исследовательскую работу трехлетней давности, — пристально глянул на меня магистр. — Я ее отпечатал и студентам в наказанье дарю… Вы надолго в столице?
— А-а…
— Пока не знаем.
— Ага. Ну, так пока почитайте. Там есть много про интересующий вас предмет. И даже часть расшифровок символов баголи. А как закончите, приезжайте ко мне в гости, в имение. Оба, конечно. Будем выводы делать. И… вот еще что: обратите внимание на храмные постулаты баголи. Особенно, на последний — десятый. Это очень для вас важно… Обоих, — со значением уточнил магистр.
Мы с капитаном уставились друг на друга весьма настороженно…
Глава 9
Из всего гимназического курса философии, преподаваемой нам отставным театральным суфлером, я усвоила лишь одно: «В мире все относительно». Это значит, что где-то обязательно существует то, что лучше твоего хорошего и хуже твоего плохого. Ну, примерно так… На улочке, примыкающей к академическому облезлому фасаду, ярко светило солнце. А свежесть прохлады приятно бодрила и тело под льняным платьем, и душу. И очень хотелось задышать громко и глубоко-глубоко. Избавиться поскорее от осадка каминного дыма вместе с…
— Зоя, погода с утра явно не наладилась. Небо в тучах и, судя по ветру, скоро опять хлынет дождь. И… — капитан, оторвав прищуренный взгляд от небес, спустил его на меня. — есть предложение. Деловое, разумеется.
— Ра-зумеется, — воспользовавшись моментом, выдохнула я.
Мужчина тоже вздохнул:
— Пообедать. Здесь ресторанчик есть недалеко. Тихий и зеленый… Вам понравится, — добавил просто.
Наверное, поэтому мне добавлять от себя: «Это к делу не относится» что-то не захотелось:
— Ладно. Только…
— Зоя, это — не «Летунья» и сидеть за разными столами не получится. Тем более, у меня к вам разговор.
— Деловой, разумеется? — передернула я плечами.
— Разумеется… Нам — направо…
А потом еще раз направо и еще одна улочка с сереющей в конце статуей, вокруг которой с гулким визгом носились дети. Но, мы до нее не дошли. Свернули и оказались снова в глухом полумраке. Видно, на них мне сегодня везет. Но, как ни странно, маленький зал, от ореховых панелей и до самого потолка увешенный гербариями вперемешку с сушеными бабочками в рамках, был пуст. Лишь за крайним столиком у двери над своей газетой дремал под наброшенной шалью старик.
Мой опекун, капитанским взором обозрев пространство, тут же качнулся в дальний угол, к разожженному камину. Видно, мне и на дым тоже сегодня… повезло. Хотя, на самом деле мне подфартило с обедом — он был очень вкусный. И я, даже, принципиально не морщась, смолотила две порции Джелато[20], заказанные одна за другой. Потом выдула в сторону огня холодный ароматный пар и…
— Так о чем вы хотели… поговорить? И-ик. Ой.
Мужчина постарался сохранить присущую деловым переговорам серьезность:
— Зоя, у вас подбородок в мороженом.
— Угу… И-и?
— И-и… я, знаете, что подумал? После этого сеанса животного магнетизма?
— Понятия не имею.
— У нас ведь с вами — «обоюдно честные» отношения? А раз я теперь… многое знаю о вас, то вы вправе узнать и подробности моей жизни.
— Это, с чего, вдруг?
Виторио, отвернувшись к огню, дернул плечом:
— Не знаю. И говорю это честно. Просто, после всего услышанного, многое стало мне понятным: ваша жизнь с братом и этой «нравоучительницей» Люсой. И Сест ди Федел тоже. Очень многое.
— Да неужели? — вот умеет же человек еду испортить! — И вы, прямо таки, «не знаете»?
Капитан развернул ко мне удивленное лицо:
— Зоя, я вас что, опять чем-то… обидел? — и хоть портрет с него пиши: «Оскорбленная добродетель».
— Обида?.. Да какая тут обида? Одно сплошное удовольствие. Вот только я теперь сама не знаю, какое из двух меня больше «греет»: ваше ко мне неуважение или, вдруг, нахлынувшая жалость. Так если очень жалко сиротку, облагодетельствуйте ее не ответными откровениями, а тем, чего она больше всего в этой жизни сама хочет. Или нет?.. Ах, да — собственная честь. Через нее вряд ли перепрыгнуть. Даже с возвышенной жалостью.
— Вы все сказали?.. — голос этот глухой и тихий заставил меня вмиг захлопнуть рот. — Честь, значит? Так оно и есть: не обойти, не перепрыгнуть. И за нее мне самому отвечать и расплачиваться. От вас же мне нужна лишь посильная помощь. И единственное, чего я сейчас хотел — добиться нормального между нами общения. Потому что без него и дальнейшее мне кажется невозможным. А…
— А сейчас вы обязательно скажете, что я сама продляю свой «тюремный» срок.
— «Тюремный»? — сузил глаза капитан.
— Так я могу уйти? — вскинула я брови.
— Нет. Вы можете у меня… спросить.
— Хорошо, — и «влупила» в застывшего мужчину первым, что пришло в голову. — В той карточной партии, между вами и сэром Сестом, что против меня на кону было?
Капитан откинулся на своем стуле и прямо посмотрел мне в глаза:
— «Летунья».
— Что? — даже голос у меня перехватило. — «Летунья»?.. Значит, правду о вас говорят, что вы — «круизер». Ведь, для настоящего моряка потерять свой корабль, значит, потерять душу.
— Да неужели? — зло оскалился мужчина. — Я — «круизер». Пусть так. А вы, уважаемая монна, видимо, знаток человеческих душ? Только, у меня вот большие сомнения: знает ли она сама, чего на самом деле желает ее собственная душа? Нового мира? Нового дома? Нового мужчину? Куда бы вы понеслись, сломя голову, отпусти я вас сегодня?
— Неужто, до сих пор не поняли? После всего-то услышанного?
— Так в том-то всё и дело! — качнулся он в мою сторону. — Я, Зоя, не первый год живу на этой планете и умею хорошо слушать. И «делать выводы», как говорит уважаемый магистр. Посмотрите вокруг себя.
— Что?!
— В этом ресторане все стены завешены гербариями и насекомыми из далекой Ладмении. А все потому, что его хозяин когда-то там жил. И для него эти сушеные картинки — принадлежность к прошлому миру.
— И что с того? Я не…
— Не перебивайте меня!.. Ваш Зача…
— А вот это вас…
— Сядьте на место! Ваш «любимый». Вы о нем говорили, как об этих картинках: «Он — огромная часть моего любимого мира». Разве не так? И разве так кого-то любят? Ни за то, что он — просто часть, важный атрибут, ценная бабочка в рамке. А живого? Со всеми недостатками и достоинствами мужчину? Так я вам скажу — это огромная ложь. Самообман. И вы бы это сами поняли, но, безнадежно поздно.
