Еще раз подышав на пальцы, монах присел на одно колено и взялся за куски дерева. Схватив заостренный конец обеими руками, он начал вращать его как можно быстрее.
— Давай! — бормотал беглец. — Сейчас обязательно все должно получиться.
Ничего не произошло — ни слабого следа дыма, ни потемнений на дереве. Джосан сконцентрировался, направляя всю энергию на вращение палочки, но та выскочила из рук и воткнулась ему в бедро.
Монах выругался, давая выход злости и разочарованию, которые скопились за все недели вынужденных скитаний. А боль в ноге — еще одно огорчение. В ярости он выбросил кусок дерева, не обращая внимания на кровь, текущую из пореза. Правой рукой дотронулся до желобка: теплый, но, чтобы зажечь огонь, этого мало.
— Единственное, чего я хочу — горячая еда. Неужели я прошу слишком многого?
Джосан поднял кусок дерева и забросил в глубь леса в сгущающиеся сумерки. Когда щепки достигли земли, занялся огонь.
Позже тем вечером, когда живот заполнился горячей едой впервые за две недели, брат решил поразмышлять над событиями вечера. Может так случиться, чтобы варварский метод помог выбить слабую искру, которая разгорелась за время броска в чащобу? Монах осмотрел лес и проверил, что нигде не просматривалось ни жары, ни тления. Таким образом, от первой гипотезы можно отказаться.
Тогда необходимо перейти ко второй версии. Есть ли вероятность спонтанного сотворения пламени? Фокусники регулярно внушали наивным простакам факт о своем умении призывать огонь по желанию, однако Джосан знал, что подобные трюки основаны на смеси противодействующих элементов, которые, если собрать их в порошок, производят стремительный интенсивный огонь. Любой уличный маг обладал таким мастерством, если у него имелись нужные ингредиенты, а их у беглеца не было.
Оставался только третий вариант: он владел каким-то особым талантом вызывать огонь — одним из критериев Древней Магии. Ею обладали древние правители Икарии. Легенды гласят, что сей дар передается из поколения в поколение, однако пару веков уже никто публично не демонстрировал подобных талантов. А императорская династия закончилась со смертью несчастного принца Люция.
К тому же осознание того, что каким-то образом Джосан сам смог воспользоваться магией, обижало его научный склад ума. Если он обладает подобным даром, то почему не замечал никаких проявлений ранее? Ему около тридцати, наверняка хоть какой-нибудь знак проскользнул бы, если бы волшебные силы скрывались в нем, пускай даже и глубоко внутри. Монах никогда не занимался магией и чародейскими искусствами, поэтому совершенно не представлял, как вызывать такую мощь. И если вдруг возникла потребность воспользоваться талантом, то почему именно сейчас? Ведь ему и раньше было холодно и голодно.
Хотя беглец никогда не ожидал от себя столь опасного порыва ярости. Злость всегда противоречила его природе, однако в тот момент все пожирающее неистовство заполнило тело и мозг, и он готов был наброситься на любого. Казалось, кто-то чужой захватил над ним контроль, что неприятно напомнило о чувствах, которые пришлось испытать во время боя с убийцей.
То есть создавалось впечатление, что внутри него находился чужак, обладающий талантами, которые так необходимы Джосану, чтобы остаться в живых. Он мог поддерживать огонь, чтобы тот горел как можно дольше. Искусно владел оружием и рукопашным боем. И временами впадал в неистовство.
Как же поступить с огнем, когда наступит время уходить? Можно взять горячий уголек, осторожно завернуть и забрать с собой, чтобы потом зажечь новый костер. Но со временем он опять потухнет, и брат снова столкнется с необходимостью вызывать пламя.
Тогда что делать? Монах не знал, как удался странный трюк, поэтому повторить его не мог. А что, если только ярость способна раскрыть подобные силы? Будет ли он готов доводить себя до такого состояния? Какой человек осознанно окунется в бессмысленный гнев?
Брат уже и так сильно изменился со времен ученичества в коллегии. Сколько еще придется пережить, прежде чем перед ним откроются все грани тайного внутреннего «я». Если он больше не ученый, то кто? Преступник, как считали многие? Бродяга? Без привязанностей к месту и людям?
Несмотря на тепло от костра, по телу Джосана пробежала дрожь, и он поплотнее завернулся в плащ. Мысли крутились в голове бесконечными потоками. Слишком много гипотез, и отсутствие фактов, которыми можно их проверить. Всю жизнь монаха учили, что страх плохой советчик. Тем не менее заповеди, которые казались столь очевидными в мраморных классах коллегии, теперь виделись в другом свете: банальность, подходившая монаху в укрытии, оказывалась бесполезной для одинокого человека вдали от цивилизации. Его страшили секреты где-то глубоко внутри, и не к кому было обратиться с просьбой о помощи.
Той ночью Джосан долго не мог уснуть, а когда все-таки дрема накатывала, ему снились страшные видения, заполненные насилием, лихорадочными видами города, пылающего вокруг.
Джосан оставался на новом месте два дня, осторожно поддерживая огонь. Поиск еды принес драгоценные плоды: пару пригоршней высохших ягод, которые не заметили птицы, а терпение и усидчивость в течение целого дня вознаградили одной форелью. Однако здесь определенно нельзя задерживаться. Даже если и возвести укрытие из сосновых веток и начать охотиться за дичью — а такими навыками монах не владел, — то оставалось находить пропитание лишь собирательством, но так долго не протянешь.
Беглец тщательно обдумывал все варианты. Страх разоблачения загонял его глубоко в чащобу леса, где единственными признаками жизни были следы дичи. Тем не менее выживание подразумевало еду и укрытие, а чтобы найти и то, и другое, нужно вернуться в места, где обитают люди. Джосан провел рукой по волосам — все еще короткие, но через месяц или два отрастут до длины, которая не вызовет вопросов у деревенских. Тогда монах станет похожим на работников с юга, коротко стригущихся из-за летней жары.
Когда беглец упаковал остатки немногочисленных пожитков, то озадачился вопросом, что может трудяга с юга делать в северных краях империи. Возможно, в юности уехал из дома, а теперь вернулся, чтобы получить наследство?
Монах грустно усмехнулся. В какой-то степени он действительно вступил в право наследования. Впервые за долгие годы он задумался, кто же оставил плачущего ребенка на ступеньках коллегии, без намеков о происхождении, но с привычным для подобного щекотливого дела кошельком с золотыми монетами. Был ли его отец дворянином, чьи почитаемые предки когда-то связывались с ним кровными узами бывших правителей Икарии? Либо Джосан — потомок ветви незаконнорожденных, которую скрывали из страха навлечь яростный гнев императора Аитора?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
